Любовь-целительница

– Ты говоришь ужасные вещи.
– Лишь в том случае, если ужасна истина.
Александр продолжал поддразнивать Чайну, пока они не вышли во двор. Свет лился из открытых дверей, нельзя было даже подумать о чем-то предосудительном в их благовоспитанной прогулке, тем более что терраса была видна из многих окон.
Чайна прошла по неровным камням и посмотрела на кряж, за которым начиналась вересковая пустошь. Луна вышла из-за скал. Ее свет, холодный, но мощный, образовал дорожку на пруду за садом.
  
– Который из ваших предков возвел замок Недеркотт? – спросил Александр, подойдя к ней ближе.
– Это случилось после того, как люди короля Генриха снесли монастырь.
Он прислонил трость к невысокой стенке, отделяющей террасу от сада.
– Расскажи мне о человеке, который построил этот дом.
– Я не имею понятия, кем был мой прапрапрадед, знаю только, что он купил землю у короля и спроектировал дом. Он использовал для строительства камни, оставшиеся от монастыря.
– Твой предок построил парапеты на стенах больше для красоты. Они не дают возможности оборонять дом от нападения с горы. В том месте, где мы стоим, во всех направлениях идет спуск.
– Ты всегда думаешь о войне?
Он нахмурился:
– Я стараюсь не думать об этом.
– Но ты часто вспоминаешь о защите и о баталиях.
– Это, должно быть, потому, что мой мозг еще не вернулся к мирной жизни, хотя война и закончилась.
– Мне кажется, ты горишь желанием забыть об этом.
– Верно. Возможно, – хмыкнул Александр, – мне нужно поступить как Тернбулл и найти нечто такое, что меня всецело будет занимать.
– Что ты имеешь в виду?
– Он взвалил на себя задачу всячески опекать свою нареченную.
– Задачу, о которой его никто не просил.
– Кто еще должен опекать ее, кроме жениха?
Она отошла, не желая ссориться.
Александр шагнул вслед за ней гораздо более проворно, чем она ожидала, и взял ее под руку. Когда его пальцы коснулись ее кожи, ей страстно захотелось повернуться, обвить его руками и почувствовать его губы на своих губах.
Но вместо этого она лишь посмотрела на него:
– Да?
– Почему ты уходишь, словно старая несговорчивая особа, оскорбленная улыбкой флиртующего молодого человека?
– Ты считаешь, что флиртуешь со мной?
Он положил руку на стенку террасы.
– Что тебя беспокоит, Чайна? Ты ведешь себя как-то необычно.
– Ты едва знаешь меня.
– Я знаю, что ты волевая женщина, честная и прямая. – Он одарил ее улыбкой, способной растопить сердце. – И обладаешь чувственностью, которая бросает меня в дрожь, как ничто в жизни не бросало.
Она опустила глаза, ошеломленная его словами. Он дотронулся до ее подбородка и приподнял его.
– Чайна, ты уже дважды спасла мне жизнь. Неужели ты не понимаешь, что это порождает между нами связь, которая позволяет нам забыть про всякие глупые игры между женщиной и мужчиной?
– Я не знаю этих игр.
– Это неудивительно. Должен сказать, что это отрадно. – Он шагнул к ней и нежно коснулся ее губ своими губами. Сдавленно застонав, она отпрянула. – Если бы ты умела играть в эти игры, ты напомнила бы мне сейчас, что мы одни и что я не должен позволять себе таких вольностей.
– Почему я должна говорить тебе то, что ты уже знаешь?
– Это, дорогая моя, и есть часть игры.
Она не могла сдержать дрожь, которая ее пронизала.
– Но я не знаю, как играть в эту игру, о которой ты сказал. – Услышав, как задрожал ее голос, она постаралась придать ему большую твердость. Ей нужно было думать о чем-то другом, а не о его прикосновениях, о его губах, о его крепкой груди, которая находилась столь близко. И ей пришла в голову мысль, которая ее чрезвычайно раздражала. – Наверное, я могла бы взять уроки у эксперта по таким играм…
– У кого именно?
– У леди Виолы.
Он театрально застонал.
– Эта леди усвоила игру очень хорошо, потому что сейчас она попала в зависимость от Тернбулла.
– В зависимость? Ты и раньше говорил, что он опекает ее. Это и есть попытка ее подчинить? Но почему?
– Это обязанность мужчины…
Чайна закатила глаза:
– Поверь, я и так знаю разницу между мужчиной и женщиной. И только потому, что мне еще не было двадцати шести лет, считалось немыслимым, чтобы я руководила штатом слуг без управляющего. Если бы я была замужем, или чуть постарше, или мужчиной, тогда я могла бы управлять этим домом самостоятельно.
– Ты закончила?
Его спокойный голос погасил ее пыл. Это ей совсем несвойственно – быть такой разговорчивой.
– Пока что…
– В таком случае, если ты позволишь мне закончить…
– Если ты воздержишься от провокационных, зажигающих слов…
– С меня достаточно сегодняшнего пожара.
Теплая волна на ее лице сменилась леденящим холодом. Она не собиралась напоминать ему о близкой беде.
– Александр…
Он положил ладонь на ее руку и сказал:
– Позволь мне сказать, в чем я нуждаюсь, прежде чем ты приклеишь мне ярлык неразумного и невоспитанного человека.
Она кивнула. Говорить в тот момент, когда его грубоватая, теплая кожа касалась ее, было невозможно.
– Я собирался сказать, – продолжил он, – что большая часть мужчин, служивших в армии, исповедуют определенный кодекс поведения. Это настолько глубоко въедается в нас, что бывает трудно отделаться от него даже тогда, когда служба завершена.
– Ты говоришь о Тернбулле?
– Да.
Даже при тусклом освещении она смогла заметить, как он стиснул зубы. Она понимала, что должна сменить тему, но когда она открыла рот, то услышала свой голос:
– Ты так и не ответил на мой вопрос. – Она подняла голову, чтобы встретиться с его взглядом. – Ты все еще любишь сестру лорда Тернбулла?
– Может, я не хотел отвечать на этот вопрос.
– Прости меня, Александр. – Она повернулась таким образом, чтобы не видеть его лица. – Я не знаю, что со мной творится сегодня. Я говорю не то, что нужно. Я не должна спрашивать то, что явно причиняет боль.
– Нас обоих можно извинить за то, что мы раздражены сегодня. – Он положил руку ей на плечо. – А тема эта не так уж болезненна. – Он дотронулся другой рукой до ее щеки, и она посмотрела ему в глаза, когда он закончил: – Больше нет.
– Я рада.
– Я тоже. – Притянув ее к освещенной полосе, он спросил: – Почему я позволяю тебе задавать вопросы, которые более никто не посмеет мне задать?
– Возможно, потому, что ты наконец-то сам хочешь на них ответить. – Она села на скамью на самом краю освещенной полосы.
Улыбка Александра сделалась шире. Этот ее поступок был красноречив. Может, это от неуверенности в себе? Нет, причина заключалась в том, что она, наоборот, была уверена в себе и знала, что может произойти между ними, но пока не была готова сделать этот решительный шаг ему навстречу, потому что слишком мало его знала.
Она не имела понятия, что он представлял собой на самом деле: он, конечно, известен как герой войны и прославился на всю страну. Но как раз это его раздражало и мешало жить. Если бы он рассказал ей, что убежал в эти почти пустынные вересковые поля, спасаясь от навязчивого людского внимания, не засмеется ли она? Во время войны он делал то, что и должно для офицера и воина, не больше и не меньше. Ему повезло остаться живым.
– Я в самом деле не сильна в игре между мужчинами и женщинами, – сказала Чайна. – В противном случае я бы придумала несколько хитрых уловок, чтобы вывести тебя из подавленного состояния.
– Я страдаю не от подавленного состояния, а от злости.
– На меня? – Она широко открыла глаза.
– Нет, на себя, за то, что не могу определить, кто учинил пожар.
По ней пробежала волна дрожи, но затем она распрямила плечи. Она не относится к числу женщин, которых нужно опекать. Он восхищался ее силой, которая не была столь очевидна, когда он впервые увидел ее миловидное лицо. Сердце львицы, спрятанное под обличьем котенка.
  
– Я тоже не нашла на это ответа, – шепотом проговорила она. – Мне так жаль, Александр!