Роман Суржиков. Сборник (СИ)
Сверстники сторонились Миранды. Их отпугивала страшная тайна, поселившаяся в девочке, но она же притягивала и любопытство. Над девочкой больше не насмехались, говорили с нею осторожно и тихо, а если говорила она — обязательно слушали. Миранду, однако, мало увлекали разговоры. Куда больше радости она получала, в одиночестве гуляя по городу.
Напоенная жизнью столица была полна грозного очарования. Гранитные сорокафутовые стены, выдающиеся бастионами и турелями, ощетинившиеся зубцами; величавый герцогский дворец на холме, опоясанный рвом, в котором жили лебеди; взметнувшиеся над улицами вечно поющие акведуки — все это имело явное и очевидное назначение, потому отталкивало Миранду. Она находила много красоты в таких местах, где никто другой не догадывался искать. Девочка любовалась нежной травкой, что сеточкой проступала меж дорожных камней; медным кувшином со вмятиной, похожей на полумесяц; мхом на стене с капельками росы. Она увлеченно наблюдала, как некрасивая рыжая служанка целует пяточку младенца, и как жирный серый кот отгоняет муху, а та лениво взлетает, чтобы тут же вновь сесть на мохнатое пепельное ухо. Боже, сколько прекрасного в этом мире!
Миранда избегала размышлений, и, словно бы на зло собственному уму, выбирала простые телесные удовольствия — такие, как прогулки босиком, баня, вкусная еда. Она начала быстро полнеть, и мама трезво рассудила, что нужно поскорей сбыть дочку с рук, пока та не превратилась в корову или окончательно не свихнулась. С полной искусностью мать разыграла ту пару козырей, что имела на руках: глубокий и нежный голос дочери, печальные таинственные глаза — и выдала ее за аптекаря.
Любовь — это бесполезное, в сущности, чувство — пришлась по душе Миранде и на время завладела ею полностью, вытеснила собою тревогу и страх. Вдвойне радовало Миранду то, что мужем ее стал не рыцарь, или лордский сынок, и не бесстрашный моряк, и даже не могучий кузнец. Аптекарь был человеком тщедушным, нервным, с вечно наморщенным лбом, в жизни не держал меча или арбалета, грыз ногти при волнении, целовал жену отчаянно и быстро, словно она была кружкой с кипятком. Все это делало его лишь милее сердцу Миранды. Девушка переполнялась любовью и заботой, гложущая пустота внутри отступала, и приходило счастье.
Впрочем, спустя пару лет Миранда поняла, что муж мыслит исключительно числами и расчетами, не имеет понятия о красоте, и ошибочно верит, будто болезни можно исцелять микстурами. Он, в свою очередь, обнаружил, что жена вовсе неспособна вести хозяйство, да к тому же не видит ценности в серебряных бляшках с королевским портретом. Семья их рассыпалась, но, в угоду злым языкам соседей и, вероятно, богу, они остались жить в одном доме, старательно сохраняя благочестивую видимость.
Миранда нашла себе новое дело — взялась расписывать горшки и кувшины. Ей нравилось рисовать. Она избегала изображений людей, птиц, цветов (которые любили иные мастера), и выписывала орнаменты из цветных мазков. При всем многоцветьи красок, узоры выходили неуловимо печальные, нечто в них было от одинокого стога сена среди поля, или листка, сорвавшегося с дерева. Товар Миранды оставался не в ходу у покупателей. Она с удовольствием продолжала свое дело.
На время в город наведалась чума, и повседневная мещанская жизнь утратила смысл. Люди слонялись по улицам, глазели, перешептывались. Голоса сразу стали тише, шаги осторожней. Вчера и завтра исчезли — осталось только ныне. Тревожный, опустелый, лишенный будущего город был так созвучен душе Миранды, что хотелось плакать. В эти недели у нее раскупили весь товар с узорами, похожими на одиночество.
Позже болезнь уползла восвояси и утащила с собой судорожно рыдавшего аптекаря. В жизни не пробовавшая микстур Миранда осталась невредима.
Когда город оказался в осаде, Миранда взяла лютню и отправилась на стену. Находила место, где никому не мешала бы, садилась, перебирала струны, глядя в даль. Она не играла никакой конкретной мелодии, просто позволяла пальцам двигаться так, как велело сердце. Иногда пела — слова выходили бессвязны, незначимы, но мелодично текучи, как шум дождя или деревьев на ветру. Арбалетчики в широкополых шляпах, усатые ополченцы в вываренной коже, герцогские латники присаживались рядом, курили молча, кто-то дремал. Измученные многодневным напряжением воины отдыхали в этом странном облаке, окружавшем певицу. Однажды здесь оказался и сам молодой герцог. В сопровождении сквайра он стоял за спинами солдат, пока не кончилась мелодия, а тогда сказал:
— Я помню тебя девчонкой. Твой отец играл на пирах, иногда ты бывала с ним. Как твое имя?
— Миранда, милорд.
— Тогда ты пела о рыцарях и победах. Сейчас совсем иное.
— Я пою об этой войне, милорд. Так она звучит мне, — отвечала Миранда, холодея от страха.
— Никогда не слышал, чтобы война звучала так… Спой еще, я хочу послушать.
Ее пальцы дрожали, а горло сжималось, но отказать она не посмела. Прежде, чем уйти, герцог сказал:
— Спасибо, это было красиво.
В последующие дни он еще несколько раз подходил послушать, и всякий раз Миранде делалось тревожно. Потом она заметила, что невольно отыскивает взглядом его шлем с волчьей мордой и плащ, расшитый гербами. Миранда полагала, что герцогу не полагается самолично участвовать в сражениях, но оказалось иначе. Когда южане пошли на штурм и проломили ворота, лорд в волчьем шлеме рубился рядом со своими рыцарями, заливая кровью мостовую. Оттуда, где была Миранда, сложно было разглядеть многое, однако она прекрасно слышала гулкие удары тарана о доски, звон мечей, истошные вопли, тявканье тетив, свирепый голос герцога, выкрикивающего приказы. Война действительно звучала совсем не так, как казалось Миранде.
Южане откатились от стен и убрались восвояси. В тот вечер, когда город сиял кострами и пьяно орал на радостях, Миранда поняла, что больше никогда не услышит этого человека. От мысли сделалось печально… и спокойно. Печаль и покой Миранды уже давно привыкли ходить рука об руку.
Другим днем в ее дверь постучал герцогский сквайр:
— Милорд желает видеть вас.
Герцог предложил ей место за столом и кубок вина. Сел напротив.
— Я хочу нанять тебя.
— Вы желаете, чтобы я пела, милорд? Нынче вечером?
— И всеми будущими вечерами. Хочу, чтобы ты стала моим придворным музыкантом. Хочу, чтобы ты жила во дворце и пела, когда я попрошу.
Миранда оторопела, морозец прошелся по хребту. В этих словах определенно был некий пугающий смысл.
— Я живу в собственном доме.
— Неужели он краше дворцовых палат?
— Простите, милорд, но… я пою для души. Зарабатываю на жизнь другим делом.
— Каким же?
— Расписываю посуду, милорд.
— С детства считал, что дворцовая посуда скучна, и уж явно нуждается в росписи.
Причудливая, крикливо пестрая, тревожная жизнь потекла теперь. Миранде казалось, будто она на вечной ярмарке. Все кругом было блестящим и вычурным. Серебряные плащи, золотые гербы, десятки свечей где хватило бы одной, надменный лица, приторные слова, трехэтажные прически… Все было ювелирной мишурой, алмазной пародией на красоту.
Придворные пугали ее. В их словах всегда было три, четыре значения: в словах, между слов, между строк. Они презирали Миранду или ненавидели ее, но куда больше тревожило то, что и под ненавистью, и под презрением всегда скрывался второй смысл.
Пугал и сам молодой герцог. Он слушал ее игру с серьезным и задумчивым лицом, часто размышлял о чем-то, а размышления — Миранда была уверена — никогда не доводят до добра. К счастью, он редко заговаривал с нею, но когда это случалось, первым же вопросом ставил в тупик.
Например, мог спросить:
— О чем узор на этой вазе?
Миранда вынуждена была подумать, и понимала сама для себя:
— О боли потери и пустоте, милорд.
— Что ты потеряла?
Она перебирала в уме: любовь родителей — нет, никогда не было ее; мужа — о нем Миранда не жалела; детские мечты — больнее, значит, ближе…