Советский рассказ. Том второй

— Наша, наркомовская.
— Напрасно вы, — неуверенно начал я, но тотчас примолк под удивленным, почти негодующим взглядом помкомвзвода.
— Как напрасно? Вы что? Маханьков, давай флягу. Мы ее сейчас…
Маханьков торопливо отвязал от ремня стеклянную, в матерчатом чехле флягу, при виде которой Хозяинов недовольно хмыкнул.
— Лучшей не мог достать? Вояка…
Фляга действительно была не очень надежная, и помкомвзвода, прежде чем наполнить ее, повертел посудину в руках, заглянул внутрь, даже понюхал. Затем стал бережно, тоненькой струйкой переливать водку.
— Слетай-ка к хлопцам. Еще пару фляг надо.
Но только Маханьков вскочил на ноги, как в сумерках зимнего вечера раздался короткий оглушительный треск. От неожиданности мне показалось, что это Маханьков нечаянно дал очередь из автомата. Но в следующее мгновение треск повторился, из окна со звоном вылетело единственное там стекло, где-то вблизи грохнул разрыв, и тотчас мелкой и частой дробью затрещали окрест автоматные очереди.
Сначала мы упали на солому, потом Хозяинов, выругавшись, метнулся к окну, я бросился к другому, но запнулся о термос и снова упал, выронив автомат. Когда я ухватил оружие, Хозяинов у окна вдруг неестественно выпрямился и с какой-то странной медлительностью стал поворачиваться в мою сторону. Вскакивая с пола, я взглянул в лицо помкомвзвода и не узнал его: нижняя челюсть сержанта мелко задергалась, глаза расширились, зрачки ушли вниз. Медленно распрямившись у окна и не сказав ни слова, он вдруг всем телом рухнул к моим ногам на солому.
В совершенной растерянности я не понимал, что происходит.
Где-то в подсознании мелькнула мысль, что помкомвзвода шутит, но, кажется, было не до шуток. Упав рядом, я схватил его за плечи и повернул на спину. Белый воротник полушубка был залит кровью. Кровь и пузыристая розовая пена били из двух пулевых ран на шее, как раз по обе стороны глотки. Я вырвал из кармана брюк перевязочный пакет и трясущимися руками начат обматывать бинтом его шею. Снаружи вовсю гремел бой, было отчетливо слышно, как пули с глухими шлепками вонзались в стены, кто-то пробежал рядом, кто-то кричал. Сумрачное небо за окном прорезал огненный сверк близких трасс. Всем своим существом почувствовав, что случилась беда, я, не завязав концы бинта, бросился к двери.
В это время кто-то вскочил на крыльцо.
В сенях было темно, и он, наверно, не сразу увидел меня. Это был немец в каске и длиннополой неподпоясанной шинели, с полуоторванным погоном на плече. Мои руки сами вскинули автомат и выпустили в упор длинную — слишком длинную — очередь. Немец подломился и осел на крыльцо, но за ним сразу же появились другие. Не зная, как спасаться, я вдоль стены отпрянул назад, в горницу, и там затаился в углу напротив печи. Тотчас из двери пахнуло дрожащее беловатое пламя, длинная очередь прошлась по соломе, по Хозяинову, осыпала пулями два угла. Не целясь, наугад, я такой же очередью ударил из-за косяка по белой вспышке, в сенях кто-то сдавленно замычал и затих. Я понимал, что остались последние мои секунды, и в короткую паузу между очередями боком подался к окну. Тут меня легко можно было расстрелять, но они не стреляли — через дверь они метнули гранату. Ударившись о голую стену, она отлетела к порогу, а я вскочил на ящик под окном и двумя ударами сапога высадил раму.
Выпрыгнул за секунду до взрыва, обсыпанный соломенной трухой, поднялся с колен у завалинки и что было сил припустил в поле, где врассыпную по снегу бежал мой взвод. Многие были уже далеко, а из-за сараев вслед нам стегали зеленые молнии трасс. На бегу я оглянулся — возле крайнего от леска сарая, изрыгая огонь, стояли два бронетранспортера, пехота с которых уже ворвалась в хутор.
  
3
 
Мы собрались в редкой молодой посадке у дороги, откуда несколько часов назад атаковали и где оставались в снегу вырытые утром окопчики. Немцы нас не преследовали, видно, целью их контратаки был хутор, который теперь, в наступившей ночи, полыхал за полем неистовым на ветру пламенем. Где-то там же остались и бронетранспортеры. Их крупнокалиберные пулеметы время от времени сыпали в нашу сторону огненные светляки трассирующих очередей.
 
Автоматчики разбрелись по своим окопчикам, многие из которых теперь пустовали. Я послал Маханькова сосчитать, сколько нас уцелело, и тогда оказалось, что мы потеряли в этом злополучном бою восемь человек — ровно одну треть взвода. Четверо погибли на хуторе, двое остались в поле, двое легкораненых ушли по дороге в тыл. Самой тяжкой для меня потерей был, разумеется, сержант Хозяинов.
Ошеломленный случившимся, не в состоянии унять нервную дрожь в теле, я прислонился плечом к тонкому деревцу над окопчиком и сидел так, поглядывая в поле. После всего что произошло, лезть в укрытие, прятаться было противно. Очереди с хутора теперь не пугали меня, кажется, я уже окончательно излечился от страха, но все еще чего-то не мог понять, в чем-то не мог разобраться. Я только чувствовал: надо немедленно что-то делать, чтобы исправить положение. В то же время было совершенно ясно, что против двух бронетранспортеров с пулеметами мы бессильны. В этот момент я не думал о собственной безопасности, та схватка на хуторе почему-то не казалась мне чересчур страшной, я просто плохо помнил ее, все происходившее было словно в тумане и вспоминалось будто спросонок. Я проклинал коварство фашистов, водку, сгубившую Хозяинова, свою столь непростительную беспечность. Маханьков, судя по его виду, не меньше меня переживал это несчастье и молча сидел рядом. Каким-то чудом ему удалось невредимым выскочить из переделки, и теперь он, словно чувствуя какую-то свою вину, старался держаться ко мне поближе.
— Вот полыхает!
Да, хутор полыхал, словно цистерна с бензином, и мы, будто завороженные, уныло глядели на огонь, из которого не всем посчастливилось унести ноги. Но что мы могли сделать?
— И откуда они прорвались? Из-за бугра, что ли? Их из села ждали, а они из-за бугра, — приглушенным голосом, все еще удивляясь, говорил Маханьков. Я рассеянно слушал его, терзаясь от собственных мыслей, когда в дальнем конце канавы послышался голос. Вскоре он раздался ближе, похоже, звали меня.
— Что такое?
— Товарищ лейтенант, там зовут.
— Кто зовет?
Боец в соседней ячейке, передавший мне это, замолчал, повернув голову к дороге. В ночных сумерках угадывалось движение нескольких теней, кажется, они направлялись сюда.
— Где командир взвода?
Молча я вскочил на ноги и выбежал на дорогу, во все глаза вглядываясь в серый полумрак ночи. Конечно, я уже догадывался, кто это, и сердце мое тоскливо сжалось в предчувствии и еще худшего.
Командир полка Воронин, завидя меня, остановился в некотором отдалении, и я, подбежав, молча стал напротив. Нетрудно было догадаться, какое дело привело майора во взвод автоматчиков, но слов для оправдания у меня не было, и я не старался найти их.
— Почему сдали хутор?
Судорожно сжимая ремень автомата на плече, я молчал. Что я мог сказать ему? Разве он сам не видел с НП, что происходило на этом хуторе.
— Я спрашиваю, почему сдан хутор?
— Бронетранспортеры, товарищ майор…
— Плевать мне на бронетранспортеры! Почему сдан хутор?
Конечно, мои объяснения ему ни к чему — ему нужен был хутор, а не мои оправдания. Я не отвечал, готовый принять любое наказание, которого заслуживал. Но он угрюмо молчал. Над полем с хутора взвилась ракета, в вышине она распалась на три, звездное небо вспыхнуло синевато-дымчатым отсветом. Нас могли обнаружить тут, но майор даже не пошевелился, уничтожая меня злым нахмуренным взглядом. Потом он вскинул руку и, тыча ею в поле, ледяным голосом объявил:
— Чтоб вы мне к утру его взяли!
Я смотрел на его сутулую, затянутую поверх полушубка ремнями фигуру, и в этот момент для меня не существовало в мире ничего, кроме его гневной власти.
— Вы поняли? — не услышав полагающегося ответа, повысил голос майор.