Советский рассказ. Том второй

И раскрывается ясный мир. В голубом небе низко и быстро текут в воздушных потоках облака поднявшегося тумана, плотные, четко очерченные и величавые, как высокие их братья… И пустынна река.
 1964 
  
Виктор Тельпугов
 
Конь
 
Веселый, огромный, занимающий почти полнеба конь стоял у меня под окном. Я давно любовался им, но долгое время не хотел этого показывать. Все мне чудилось — узнают люди, что конь живет только в моем воображении, посмеются.
Особенно побаивался я одного соседа по дому, старика. Его окна тоже были нацелены прямо в мохнатое облако ракиты, в который раз и навсегда нежданно-негаданно пригрезились мне черты красавца коня — точь-в-точь как тот, что запомнился мне с самого детства. Орёлик его звали.
Как-то я заметил, однако, что и старик сидит, уставившись слезящимися, очевидно, ничего уже не различающими глазами в серебристо-зеленые ракитовые ветви, и думает, думает о чем-то своем, заветном. О чем? Может, тоже молодость вспоминает? Может, сквозь шелест листвы слышатся и ему голоса далекого детства?..
А конь все стоял и стоял, все рыл копытами землю, которая, впрочем, тоже была скорее плодом моей фантазии: не слышно и не видно ее много лет под сплошным серым асфальтом нашей улицы.
И все-таки конь был великолепен! Ветер расчесывал его волнистую гриву, солнце сияло на его крутых, чуть подрагивавших боках, глаза улыбались, губы двигались — ну совершеннейший Орёлик!
Мне было сладко следить за тем, как задумчиво и лениво жевал он облака и звезды, звезды и облака…
Дня не проходило, чтобы не полюбовался я сказочным конем, не провел с ним наедине хоть несколько коротких минут.
За этим занятием и застал меня как-то человек, которого я больше всего боялся. Подошел ко мне на улице неслышным стариковским шагом, когда я думал, что никого поблизости нет, и спросил:
— Вздыхаешь?
Я вздрогнул от неожиданности.
— Нет… Не вздыхаю, а что?
— Да так, ничего. А я вот вздыхаю и день и ночь.
— Что такое? Обидел кто-нибудь?
— Никто меня не обидел. На ракитку эту вот гляну — душа аж займется.
Я не знал, что ответить, как поступить.
— А ты ничего не заметил? Признавайся.
— Нет, — солгал почему-то я. — А вы?
— А я, как бы тебе сказать, молодые годы свои вспомнил. Эскадрон свой, буланого своего. Одним словом, не дерево — конь у меня под окном! Понял? Приглядись-ка! И ушами прядет, и губой шевелит, настоящий Турчак, и только!
Я поглядел на дерево, покрутил головой, будто выбирая лучший угол зрения. Наконец воскликнул:
— А ведь верно, конь! Ишь ты — и морда, и грива, и вообще… Как, вы говорите, его звать-то?
— Турчак.
— Турчак? Очень странное имя.
Старик рассердился:
— Да что ты понимаешь в настоящих конях? Запомни, мил человек: в настоящих!
Именно с этого дня стал разглядывать я своего Орёлика уже без всякой утайки. Люди, сотни людей шли мимо, а я стоял и глядел, сколько душа запросит.
Тем более что у моего Орёлика появился напарник — Турчак. Они теперь двое поджидали меня под окном.
Задумчиво плыли над ними облака и звезды. Но уже не только звезды и облака моего детства — тревожное, наискось раскроенное саблями небо Каховки и Перекопа полыхало над моей головой, когда я глядел на развевавшуюся по ветру серебристо-зеленую гриву ракиты.
 1965 
  
Василий Аксенов
 
«Победа»
 
 Рассказ с преувеличениями 
 
В купе скорого поезда гроссмейстер играл в шахматы со случайным спутником.
Этот человек сразу узнал гроссмейстера, когда тот вошел в купе, и сразу загорелся немыслимым желанием немыслимой победы над гроссмейстером. «Мало ли что, — думал он, бросая на гроссмейстера лукавые узнающие взгляды, — мало ли что, подумаешь, хиляк какой-то».
Гроссмейстер сразу понял, что его узнали, и с тоской смирился: двух партий, по крайней мере, не избежать. Он тоже сразу узнал тип этого человека. Порой из окон Шахматного клуба на Гоголевском бульваре он видел розовые крутые лбы таких людей.
 
Когда поезд тронулся, спутник гроссмейстера с наивной хитростью потянулся и равнодушно спросил:
— В шахматишки, что ли, сыграем, товарищ?
— Да, пожалуй, — пробормотал гроссмейстер.
Спутник высунулся из купе, кликнул проводницу, появились шахматы, он схватил их слишком поспешно для своего равнодушия, высыпал, взял две пешки, зажал их в кулаки и кулаки показал гроссмейстеру. На выпуклости между большим и указательным пальцами левого кулака татуировкой было обозначено «Г. О.».
— Левая, — сказал гроссмейстер и чуть поморщился, вообразив удары этих кулаков, левого или правого.
Ему достались белые.
— Время-то надо убить, правда? В дороге шахматы — милое дело, — добродушно приговаривал Г. О., расставляя фигуры.
Они быстро разыграли северный гамбит, потом все запуталось. Гроссмейстер внимательно глядел на доску, делая мелкие, незначительные ходы. Несколько раз перед его глазами молниями возникали возможные матовые трассы ферзя, но он гасил эти вспышки, чуть опуская веки и подчиняясь слабо гудящей внутри занудливой жалостливой ноте, похожей на жужжание комара.
— «Хас-Булат удалой, бедна сакля твоя…» — на той же ноте тянул Г.О.
Гроссмейстер был воплощенная аккуратность, воплощенная строгость одежды и манер, столь свойственная людям, неуверенным в себе и легкоранимым. Он был молод, одет в серый костюм, светлую рубашку и простой галстук. Никто, кроме самого гроссмейстера, не знал, что его простые галстуки помечены фирменным знаком «Дом Диора».  [27]Эта маленькая тайна всегда как-то согревала и утешала молодого и молчаливого гроссмейстера. Очки также довольно часто выручали его, скрывая от посторонних неуверенность и робость взгляда. Он сетовал на свои губы, которым свойственно было растягиваться в жалкой улыбочке или вздрагивать. Он охотно закрыл бы от посторонних глаз свои губы, но это, к сожалению, пока не было принято в обществе.
Игра Г.О. поражала и огорчала гроссмейстера. На левом фланге фигуры столпились таким образом, что образовался клубок шарлатанских кабалистических знаков. Весь левый фланг пропах уборной и хлоркой, кислым запахом казармы, мокрыми тряпками на кухне, а также тянуло из раннего детства касторкой и поносом.
— Ведь вы гроссмейстер такой-то? — спросил Г.О.
— Да, — подтвердил гроссмейстер.
— Ха-ха-ха, какое совпадение! — воскликнул Г.О.
«Какое совпадение? О каком совпадении он говорит? Это что-то немыслимое! Могло ли такое случиться? Я отказываюсь, примите мой отказ», — панически быстро подумал гроссмейстер, потом догадался, в чем дело, и улыбнулся.
— Да, конечно, конечно.
— Вот вы гроссмейстер, а я вам ставлю вилку на ферзя и ладью, — сказал Г.О. Он поднял руку. Конь-провокатор повис над доской.
«Вилка в зад, — подумал гроссмейстер. — Вот так вилочка! У дедушки была своя вилка, он никому не разрешал ею пользоваться. Собственность. Личная вилка, ложка и нож, личные тарелки и пузырек для мокроты. Также вспоминается „лирная“ шуба, тяжелая шуба на „лирном“ меху, она висела у входа, дед почти не выходил на улицу. Вилка на дедушку и бабушку. Жалко терять стариков».
Пока конь висел над доской, перед глазами гроссмейстера вновь замелькали светящиеся линии и точки возможных предматовых рейдов и жертв. Увы, круп коня с отставшей грязно-лиловой байкой был так убедителен, что гроссмейстер пожал плечами.
— Отдаете ладью? — спросил Г.О.
— Что поделаешь.
— Жертвуете ладью ради атаки? Угадал? — спросил Г. О., все еще не решаясь поставить коня на желанное поле.
— Просто спасаю ферзя, — пробормотал гроссмейстер.
— Вы меня не подлавливаете? — спросил Г.О.
— Нет, что вы, вы сильный игрок.
Г.О. сделал свою заветную «вилку». Гроссмейстер спрятал ферзя в укромный угол за террасой, за полуразвалившейся каменной террасой с резными подгнившими столбиками, где осенью остро пахло прелыми кленовыми листьями. Здесь можно отсидеться в удобной позе, на корточках. Здесь хорошо; во всяком случае, самолюбие не страдает. На секунду привстав и выглянув из-за террасы, он увидел, что Г.О. снял ладью.