Тень (СИ)
Пермский поезд прибыл в Ковров около часа ночи, и на вокзале Николая Ниловича встретил лишь пожилой начальник первого госпиталя. Явно уставший, он сразу предложил Бурденко отправиться переночевать и все прочие дела отложить на позднее утро.
— Почему именно на позднее? — не удержался от вопроса Главный хирург армии.
— А сейчас все врачи сейчас на конвейере стоят.
— На заводе, что ли?
— Нет. Вечером санпоезд пришел, раненых очень много, в том числе и тяжелых, все врачи в операционной. Мы сейчас их обработку как раз на конвейере и ведем, это получается втрое быстрее… и качественнее, конечно.
— Хм… а посмотреть ваш этот конвейер можно?
— Конечно. Только сразу предупредить хочу: смотреть вы будете через окно, никакие советы давать даже не пробуйте: вам же хуже будет.
— Тем более интересно. Далеко идти?
— Да вон туда, в наш госпиталь. Посмотрите, а заодно и перекусите: у нас после конвейера всегда ужин организуется, а хирургам, мне кажется, будет интересно с вами поговорить. Выдержите еще часа полтора без сна? Народ по люлькам сегодня, похоже, не раньше трех разбегаться будет.
Но Иван Михайлович повел Бурденко не в старую больницу, а в стоящий за ним клуб железнодорожников, пояснив по дороге:
— Таня организовала несколько субботников, в зрительном зале бывшем специально для конвейера операционную устроила. Теперь очень удобно стало ранбольных обрабатывать…
Николай Нилович с некоторым удивлением рассматривал большой зал, в котором размещалось сразу восемь операционных столов. В отделенном огромным окном от зала коридоре стояло десятка два медицинских каталок с ранеными, и возле каждого стоял, видимо, санитар в светло-бежевом комбинезоне, а вдоль стены сидело несколько человек в таких же комбинезонах, но уже бледно-зеленого цвета. А в операционной люди были одеты в комбинезоны белые и голубые… Несмотря на стекло, все, проходившее в операционной, было прекрасно слышно — а Иван Михайлович, увидев удивление на лице Главного хирурга, показал на коричневые коробочки, висящие под потолком:
— Тут у нас динамики спрятаны, ведь нужно, чтобы каждый слышал распоряжения дирижера конвейера.
Действительно, все слышно было прекрасно — но то, что было слышно, удивляло Бурденко еще сильнее. Хотя, безусловно, больше всего его удивило то, что «дирижером» была уже знакомая ему девочка, стоящая у шестого по счету стола:
— Ляля, шить, потом во второй отстойник. Следующий! Подготовку пока задержать, я скажу когда… — и стол, который оказался все же именно каталкой, переехал на седьмое место, а к девочке подъехала каталка с пятого. На которой лежал пациент с открытой уже раной…
Неожиданно один из санитаров в бежевом громко сообщил, причем почему-то на немецком:
— Седьмая очередь, у нас остановка!
В ответ девочка громко произнесла слово «цайт», а затем, уже на русском, «Швабра, дефибриллятор, начинай с пятнадцати, отсчет каждые десять секунд», причем все это она сказала, не отрываясь от операции. А спустя несколько секунд, когда девушка в зеленом костюме, подкатив к лежащему в коридоре раненому какой-то ящик, громко сообщила, что «есть контакт», девочка, оторвавшись от операции, распорядилась (опять по-немецки):
— Дитрих, заканчивайте тут, — и выбежала в коридор. Там осмотрев раненого, вынесла вердикт:
— Двести кубиков крови, рану анестезином блокировать, — а на попытку возражение со стороны «зеленого» медика усталым голосом сообщила:
— Я все равно вытащу, но болевой шок его не постигнет. Швабра, совсем устала? Мышка, Швабру срочно подменить! — и снова бегом вернулась в операционную, где к ее месту перекатили уже следующую каталку.
Изрядно обалдевшему от всего увиденного Николаю Ниловичу Иван Михайлович пояснил:
— Сегодня день сумасшедший, наши хирурги выдержать не могут такого наплыва, так что дирижером сегодня у нас Таня. Шутка ли, больше девяноста неотложных ранбольных за день!
— И вы всех сегодня решили прооперировать?
— Таня сказала, что эти ждать не могут.
— А врачи? Они сколько операций смогут сделать?
— Ну, на конвейере Таня разрешает стоять не больше четырех часов, так что на каждого приходится до сорока человек.
— Сколько⁈
— Это же конвейер, тут каждый исполняет свою часть операции. Первые два стола — это медсестры, подготавливают операционное поле. Седьмой и восьмой — раны зашивают, там тоже медсестры. Четвертый и пятый — делают предварительные разрезы по схеме, Таня собственно операцию выполняет…
В это время из динамика снова раздался голос девочки:
— Дитрих, похоже, выдохся. Будите Дылду, пусть часок потрудится вместо Дитриха.
Одна из сидящих у стены девушек подскочила и, пробегая мимо «наблюдателей», поинтересовалась:
— Вам тоже?
— Да, — коротко ответил Иван Михайлович.
— Что «да»?
— Для бодрости сейчас кофе принесут и виноградный сок. Очень, знаете ли, помогает взбодриться. А Байрамали Эльшанович ведь спросонья, ему тоже нужно быстро проснуться.
— Это она его «Дылдой» обозвала?
— Не обозвала, а назвала. На конвейере у каждого есть свой позывной, что ли — короткий, чтобы время зря не терять. Я, например, Дедом зовусь — но меня на конвейер редко допускают, я же не хирург…
— Интересно, а Швабра, или эта, как ее, Мышка?
— Швабра — это у нас лучшая медсестра в реанимации, а позывной у нее такой, потому что зачищает промахи других врачей. Мышка — это Мария Степановна, ее Таня так назвала потому что она — самая высокая женщина в госпитале. Есть еще Лысый — у него шевелюра — любая барышня обзавидуется, но Таня сказала, что «Курчавый» слишком долго произносить… И никто не обижается: все же понимают, что это для дела полезно. А Байрамали Эльшанович себе позывной сам выбрал.
— А кто кроме Тани у вас дирижером?
— Когда раненых немного, то или Байрамали Эльшанович, или, реже, Дитрих. А когда много, как сегодня, например, то только Таня. Кроме нее никто не может восемь часов у стола простоять.
— Она что, все время одна оперирует⁈
— Нет, только когда большое поступление. Но у нее организм молодой, для нее восемь часов у стола — вообще легкая разминка, тем более что утром она не оперировала, на заводе что-то делала. Сами увидите: завтра хирурги и сестры операционные хорошо если к десяти проснутся, а Таня в восемь уже у себя в госпитале работать начнет: немцев-то раненых тоже немало привозят…
— Я бы хотел с ней поговорить… собственно, и приехал я в известной степени из-за нее. Но раз уж она так сильно занята, попробую поговорить завтра. То есть уже сегодня утром.
— Разве что в обед: до полудня она у себя в госпитале будет или в лаборатории на заводе. Досматривать будете? Осталось еще девять человек, это примерно минут на сорок. И ужин…
— Нет, я, пожалуй все же посплю, не хочу людям мешать высыпаться. Гостиница далеко?
— Честно говоря, я вам гостиницу даже не бронировал. Не очень она хорошая…
— Мне и в землянках ночевать доводилось.
— Да знаю я. Просто у нас в госпиталях для дежурных врачей спальни куда как получше, и тараканов с клопами нет, да и перекусить всегда найдется чем.
— Совсем клопов нет?
— Совсем. И тараканов нет: Таня какую-то смесь цветочную сделала, все насекомые из здания убегают. Если не ошибаюсь, там пиретрум, еще что-то — но, главное, теперь насекомых у нас нет.
— Ну что же, показывайте, как тут у вас доктора отсыпаются…
Глава 10
Утром дежурный санитар, оказавшийся, к удивлению пожилого хирурга, немцем, проводил его в небольшую столовую — где уже сидело несколько человек из персонала госпиталя. Столовая была действительно очень небольшая, так что Бурденко подсел за столик к Байрамали Эльшановичу, который уже завтракать явно заканчивал. А когда повариха принесла ему тарелку с завтраком, он с подозрением в голосе поинтересовался:
— Это тут специально для меня такой завтрак приготовили? У вас, я смотрю, мяса в тарелке не было.