Энола Холмс и маркиз в мышеловке

Нашла! В кукольном домике, с которым я уже давно не играла, валялась тонкая брошюрка — написанная, сшитая и выкрашенная вручную.
Сборник шифров, который мама передала мне через миссис Лэйн.
Я схватила его и открыла на первой странице. Маминым небрежным почерком там было выведено: 
АЛО НЭИ ЩИВ ХИО МХА МВТ НАЗ ИРХ
От одного взгляда на шифр мне захотелось плакать, и я зажмурилась.
  
Ну же, Энола, пораскинь мозгами.
В голове снова раздался голос матери: «Ты и одна прекрасно справишься, Энола».
Я открыла глаза и уставилась на бессмысленную на первый взгляд цепочку символов. И глубоко задумалась.
Что ж. Для начала следует отметить, что предложение не может состоять из слов по три буквы каждое.
Я взяла чистый лист бумаги, придвинула керосиновую лампу к себе поближе, с другой стороны поставила свечу и переписала все слитно:
АЛОНЭИЩИВХИОМХАМЕТНАЗИРХ
В глаза бросились первые пять букв — «АЛОНЭ».
Наоборот они читались как «ЭНОЛА».
Попробуем перевернуть шифр задом наперед.
ХРИЗАНТЕМАХМОИХВИЩИЭНОЛА
Я зацепилась за слово «моих». Мама написала о себе?
МОИХ В ИЩИ ЭНОЛА
Что-то не так с порядком слов.
ЭНОЛА ИЩИ В МОИХ
Ну конечно! ХРИЗАНТЕМАХ. «Энола, ищи в моих хризантемах»! Как же я сразу не догадалась по цветам, нарисованным на странице! Золотистым и красновато-коричневым.
Я разгадала шифр.
Не такая уж я и глупая.
Или все же глупая, поскольку не понимаю, что мама хотела этим сказать? «Ищи в моих хризантемах»? Неужели она что-то закопала в клумбе? Нет, вряд ли. Мама, наверное, в жизни лопаты в руках не держала. За растениями ухаживал Дик, а ей возиться в саду не нравилось; она считала, что выносливые цветы — вроде хризантем — и без нее не завянут.
Хризантемы в саду. Какие из них можно назвать мамиными?
Напольные часы на первом этаже пробили два ночи. Обычно я в это время видела десятый сон и вот впервые засиделась допоздна. Голова у меня кружилась, мысли разбегались.
Я устала и уже не была так взбудоражена, как немногим ранее, и вполне могла бы уснуть. Вот только мне не хотелось ложиться в постель.
Минутку. Мама подарила мне еще одну книжку. «ТАЙНЫЙ ЯЗЫК ЦВЕТОВ». Я пробежалась по алфавитному указателю и открыла страницу со значением хризантем.
«Хризантемы говорят о родственных чувствах и намекают на расположение».
Намек на расположение — лучше, чем ничего.
Я на всякий случай проверила значение душистого горошка.
«Прощание и благодарность за приятно проведенное время. Душистый горошек дарят перед разлукой».
Разлукой.
Я долистала до чертополоха.
«Вызов».
Я мрачно улыбнулась.
Все-таки мама оставила мне послание. Разлука и вызов в японской вазе. В светлой гостиной, украшенной сотнями акварелей...
Акварельных цветов!
Я расплылась в улыбке и прошептала себе под нос:
— Вот оно что, Энола!
В «моих» хризантемах могло означать только одно: «в тех, которые я нарисовала».
Поместила в рамку и повесила на стену в своей гостиной.
Сомнений нет.
Очевидно, что моя догадка верна, и хотя я не представляю, что можно найти «в» картине, было бы глупо не спуститься и не проверить. Немедленно. Под покровом ночи. Чтобы никто, особенно Майкрофт, об этом не узнал.
Девочкам полагается играть в куклы, и заботливые взрослые не раз дарили мне их. Лично я терпеть не могла кукол и при первой же возможности отрывала им головы, но кое в чем они оказались полезны.
Я достала ключ из полого черепа куклы с пшеничными волосами, который использовала как тайник. Затем я опустила фитиль керосиновой лампы, захватила с собой свечу и осторожно приоткрыла дверь спальни, стараясь не произвести ни звука.
Комнаты матери располагались в другом конце коридора, прямо напротив гостевых.
А там спал Майкрофт.
То есть я надеялась, что он спал.
И крепко.
Я встала на цыпочки и босиком вышла из комнаты.
Когда я проходила мимо закрытой двери спальни Майкрофта, до меня донесся гулкий звук, похожий на хрюканье довольного кабана, который разлегся на солнышке.
Мой брат храпел.
А значит, и правда крепко спал.
Прекрасно.
Я медленно вставила ключ в замочную скважину и так же медленно его повернула, но все равно раздался тихий щелчок. А когда я открыла дверь, заскрипели петли.
Храп Майкрофта прервался, и он громко закряхтел.
Я обернулась и застыла на месте.
Послышался шорох, заскрипела кровать — видимо, Майкрофт переворачивался на другой бок. Храп возобновился.
Я проскользнула в мамины комнаты, затворила за собой дверь и вздохнула с облегчением.
Переведя дыхание, я поднесла свечу к стене.
Каких цветов только не было на картинах!
Я внимательно изучила акварели на всех четырех стенах. Слабый огонек свечи не облегчал мне задачу, и я щурилась до рези в глазах. Наконец из сумрака выступило изображение золотистых и красновато-коричневых хризантем, прямо как в брошюрке с шифрами.
Даже стоя на цыпочках, я дотягивалась только до края рамки — хрупкой, как будто сделанной из бамбуковых стеблей, подобно всей мебели в маминой гостиной. Концы стеблей пересекались и торчали в стороны. Я осторожно сняла рисунок с гвоздя, отнесла его на кофейный столик и поставила рядом свечу.
«Энола, ищи в моих хризантемах».
Я не раз видела, как мама вставляла картину в рамку. Сначала она укладывала рамку на стол лицевой стороной вниз. Накрывала чистым стеклом. Затем шла эдакая внутренняя рамка из плотной, слегка подцвеченной бумаги. К ней мама приклеивала верхний край рисунка. А к оборотной стороне рисунка — тонкий деревянный задник, выкрашенный в белый. По краям рамки привинчивались шурупы, чтобы конструкция не развалилась. Наконец мама накрывала все это листом картона, чтобы спрятать шурупы и защитить картину от пыли.
Я перевернула хризантемы и посмотрела на картон.
Глубоко вдохнув, подцепила край ногтем, надеясь снять весь лист одним движением, но в результате оторвала только длинную коричневую полоску. Но это ерунда. Главное, что между картоном и деревянным задником я кое-что заметила. Сложенное в несколько раз. Белое.
Записка от мамы!
Письмо, в котором она все мне объяснит, выразит сожаление и любовь, возможно, пригласит к ней присоединиться...
Сердце у меня стучало как сумасшедшее. «Пожалуйста, только бы я угадала!» — бормотала я про себя, дрожащими пальцами вытаскивая бумажку из-под картона.
Выудив хрустящий листок на свет, я поспешно его развернула.
Да, это было послание от мамы. Но не то, на которое я надеялась.
Она оставила мне сто фунтов одной банкнотой.
Большинство семей из простого народа и в год столько не получают.
Но не этого я от нее ждала.
Признаюсь честно: я плакала, лежа в постели, пока не уснула. Но сон был глубоким, и никто его не тревожил. Только утром миссис Лэйн зашла ко мне и спросила, не заболела ли я.
— Нет, — ответила я, — просто устала.
Она вышла в коридор и прошептала кому-то — вероятно, своему супругу:
— Она совсем разбита, бедняжка. И неудивительно!
Я снова задремала и проснулась около полудня, но вставать не спешила, несмотря на то, что готова была съесть первый и второй завтрак в один присест. Еще какое-то время я валялась на кровати, обдумывая события прошедшей ночи на свежую голову.
  
Что ж. Ожидала я другого, но деньги — это тоже неплохо.
Мама тайком передала мне крупную сумму.
Полученную, несомненно, от Майкрофта.
Обманным путем.