Белград

Порывшись в кухонных шкафах – один целиком занял бойлер, – Аня нашла турку. Она стояла под мойкой, возле банки с застывшей в камень мукой. В российских квартирах там прячется початая пачка соды. У Ани и у самой была такая, бог знает для чего: посуду содой никто не натирал, на выпечку шел разрыхлитель… Вроде из соды можно делать компресс, если покусают комары, но на шестнадцатый этаж кровососы не залетали. Аня даже не помнила, зачем купила соду. Может, от прежних хозяев досталась.
На кухонном окне заметила антимоскитную сетку. Комариный писк и приставучесть раздражали ее больше укусов. А здесь – второй этаж, река рядом, комары весной налетят… Ну, хоть за сетки спасибо лендлорду. Кажется, Милошу? Какой Милош из себя, Аня не знала. Понять про него хоть что-то, исследуя квартиру, не было никакой возможности.
Аня долго ждала, пока разогреется самый большой блин конфорки. Поставила турку, насыпала в воду кофе: пачку достала из чемодана. Пихнула ее поверх скатанных в трубочки вещей в последний момент, вспомнив, что Руслан дома не кофейничает. Может, и в Белграде так.
Плита едва теплая. Не выдержав бестолкового стояния над конфоркой, Аня открыла почту в телефоне. Хотя она взяла недельный отпуск, Карина, ее начальница, уже накидала заданий и наметок по проектам: «Ты глянь, может, раньше приступишь».
Шипение и запах гари оторвали Аню от экрана: кофе, надувшись пузырем над туркой, стекал на блин, черные капли бесновались на горячем, забрызгивали белую плиту. Аня вывернула переключатель конфорки, схватила турку, переставила на стол. Эх.
Прихлебывая из дурацкой кружки с сердечками и красной надписью «Volim», Аня снова оживила телефон. Файл никак не грузился. Тогда, прихватив кофе, ушла в спальню. Легла на кровать, поставив кружку на пол, положила на живот ноутбук.
Кровать, торшер, шкаф, батарея, окно казались театральными декорациями. Они лишь обозначали спальню. Вот поднимется занавес – и придется Ане играть свою роль. Как там у Чехова: попал в стаю, лай не лай, а хвостом виляй? И в Белграде Антон Палыч неотступно следовал за ней, хотя с той ялтинской командировки прошло больше года…
За окном грянула музыка – громкая, маршевая. На фоне ее что-то тревожно вещали в мегафон. Аня не могла разобрать ни слова. Она вскочила, припала носом к стеклу, потом отодрала прилипшую дверь, вылезла на балкон. Ногу укололо сухим листом, бетонный холод проник сквозь шерсть носка. Снаружи было теплее, чем в квартире. Музыка и громкоговоритель всё ближе. Наконец, между елками остановилась машина. Чуть больше «Газели», с открытым кузовом и мегафоном на кабине. Стало тихо. За рулем курчавый дядька, в кузове – ржавый хаос металлолома. Дядька озирался по сторонам, похоже, чего-то ждал. Затем завел мотор. Музыка и мегафонный голос, точно объявлявший воздушную тревогу, стали медленно удаляться.
Аня вернулась в комнату, заползла под одеяло, завернулась в него три раза, словно свила себе кокон. Спряталась с головой. Застыли ноги, руки; знакомый холод, переходящий в боль, добрался до костей. Аня глубоко вдохнула – и тут же испугалась: вдруг воздуха снова не хватит?
Половину прошлого года она провалялась в постковиде. Прививки не помогли, а может, и ускорили дело. Вакцина «Лайт», когда ее вводили, прошила болью предплечье. То, что вкололи, было ядовитым, парализующим. Яд осы. Большой осы.
Затемпературила она дня через три. После завтрака ни с того ни с сего подкосила слабость – Аня прилегла, думая, что на полчасика, а проснулась уже в темноте. И никак не могла раздышаться: что-то давило на грудь, воздуха было в обрез. Она запуталась в пододеяльнике, и там, в этом ситцевом мешке, будто сохранялся весь доступный ей кислород. Сколько ей осталось вздохов? Десять? Может, девять. Облизнув губы, почувствовала, какие они сухие, корявые, горячие. Зачесались глаза, словно засыпанные мелким песком. Похлопала руками по постели, пытаясь нащупать телефон. Мысли густели, мозг под сбившимися в колтун волосами сварился в студень. Откуда-то явилось слово: «Конец». Как в пьесе. Рука дернулась, потянулась к тумбочке, нашарила скользкий телефон. «103» набрала на автомате, продиктовала адрес. Доплелась в прихожую, открыла дверь, написала Руслану, что вызвала себе «скорую», и куда-то провалилась.
  
Тетка-врач, включив свет, вытащила Аню из-под одеяла:
– Давно лежишь?
– Не знаю, с обеда, наверное.
– Самолечением они занимаются все, думают, самые умные, укуталась как чучело, сама себе температуру нагнала.
Тетка сыпала словами, не дожидаясь ответов, при этом ее мощные руки двигались ловко, каким-то образом у Ани под мышкой оказался градусник.
– Тридцать девять, – нахмурилась и вроде как расстроилась тетка. – А чего ты хотела?
Аня не реагировала.
– Чего хотела, говорю, под ста перинами валяться. Ну-ка, разделась до трусов – и под простынку.
Аня завозилась пальцами, но пижама никак не поддавалась.
– Где простынка у тебя? – устало спросила тетка.
– Не помню.
Аня и правда не могла сообразить, где что лежит.
– Да не снимай ты! – тетка отбросила ее руку. – Сумка твоя вот эта? Паспорт, деньги там? Так, вот это возьму еще.
Тетка подобрала с пола джинсы и худи, вздернула Аню, доволокла до прихожей, сама засунула ее ледяные ноги в сапоги, набросила на нее пуховик, застегнула. Кивнула на телефон и ключи, велела взять, окинула взглядом квартиру, потом выпихнула Аню с сумкой в подъезд и захлопнула дверь.
Домой она вернулась часа через два на такси. КТ показало, что ничего критичного нет, можно и дома полежать. Тетка снова на нее разворчалась: время потратили, думали, умирает девка, – а сама протянула ей номер телефона на бумажке: напиши мне завтра, как дела. У Ани не было сил удивляться странностям тетки: говорит одно, делает другое, и бог знает что думает на самом деле.
Дома Руслан метался с трубкой у уха, кричал кому-то: «Дайте мне ваше начальство, как это так, не знаете, куда положили? ФИО? Да я сто раз вам диктовал: Калинина Анна Сергеевна. Что? Жду, блин!».
И тут увидел Аню.
Нажал на отбой.
– Где ты была? Телефон твой где? – Руслан тряс ее за плечи.
Она опустилась на скамейку в прихожей.
– Почему я должен носиться по всей Москве, когда…
Руслан сел рядом.
Грел ее руки, рассказывал с какой-то издерганной интонацией, что уже заворачивал к дому, но сдал назад, пропустил «скорую». Потом только понял, что это увезли ее, Аню, развернулся, помчался следом. Но «скорая» как растворилась в воздухе. Помаячила впереди и исчезла. В шестнадцатой городской, ближайшей, доехал на всякий, Ани не оказалось. Дальше – уже не знал, что и думать. Вернулся, звонил на горячую линию час, больше, ругался, пытался узнать, куда хоть положили.
Аня вытащила из сумки телефон. Он вырубился, батарейка сдохла.
Поболеть ей удалось пару недель – как раз выпали февральские праздники, затем 8 Марта. Следующие полгода она провела в лежку. На работе все были на удаленке, ни о каких больничных речи не шло. Отлежишься – и пиши.
Поняв, что не в силах быстро накатать и один «продающий» пост для соцсетей, перешла на оплату за проекты. То есть бралась написать пару статей в неделю, получала за каждую тысяч по пять. И спасибо.
Тексты были хорошие, за это ее и держали. «Анюта у нас умеет сделать вкусно, влюбить в продукт», – говорила Карина.
Раньше Карина таскала ее на встречи с клиентами. Хрупкая Аня с волосами, собранными в хвост, казалась старательной студенткой. Расшибется, а разберется. Да и вникать особо не приходилось – они продвигали «декоративку»: тушь, тени, румяна, кисти для макияжа, профессиональные расчески и гребни, снова вошедшие в моду. Раньше Аня всё это любила.
Первый текст, который она тогда написала, лежа на широченном подоконнике (на улицу выбираться не было сил, а тут она хотя бы видела дневной свет), был про тональный крем.
Она долго рассматривала фотографии моделей под слоями разных «тональников». Порой это были юные, сияющие здоровьем лица, но чаще – зрелые, подсушенные, с первыми морщинами. И толстый слой штукатурки, увы, хоронил под собой всю мимику, всю индивидуальность. Превращал лицо в театральную маску. Можно в такой прожить весь день под искусственным, опять же, освещением. На солнце лучше не соваться, хоть в тональники и встроены SPF– и UVA-фильтры: живой луч выявит, что это всего лишь грим. И какое на самом деле у женщины лицо – одному богу известно. Узна́ет ли она себя в зеркале, умывшись перед сном? Аня вычитала у одной бьюти-блогерши, будто та узнаёт себя лишь после того, как наложит макияж.