Немного любви (СИ)

В постели она говорила, как все они, какую-то ерунду, которую он не помнил. Секс всегда забирал его целиком, как небо под крылом самолета, как глубокая вода, это первое; и второе — в том, что говорит женщина в постели, нет никакого смысла, гораздо важней то, что она делает. И там они достигли гармонии, к сожалению. Неистовое весеннее солнце целых два дня лилось в потолочное окно на них, просыпавшихся теперь в обнимку. К сожалению — потому что он-то знал, и прямо сказал, что надолго тут не задержится, хотя она, видно было, начинала надеяться. И это раздражало, потому что чего-чего, а покушений на свою свободу он никогда не терпел. А, получив близость, Эла сделалась душной. С ним глупо претендовать на эксклюзивность, и не надо в него влюбляться, и это он говорил тоже, а то, что она ни черта не услышала — разве его вина? Никто никому жизнь не портил, оба взрослые люди. Он и вообще честно не дал ей испортить об него жизнь, потому что — какая там нормальная жизнь, с ним-то? Ни дома, ни семьи, ни постоянного места проживания, ребенка видит полтора раза в году по неделе. С ним можно утешиться, развеяться, двух ночей более чем достаточно, никто никому не успел надоесть. А там уж — пора, дарлинг, труба зовет к свершениям, и все такое. И когда она кинула его на дружбу в итоге, после того, как откатил условия контакта и внятно пояснил, что секс им только вредит — это было такое, прямо скажем, не вполне честное ее поведение. Конкретно противоречащее тому, что Эла сама же и декларировала, чего она вроде как от него поначалу хотела. Он же ей не обещал ничего.Ничего в итоге и получилось.
И сейчас пан Грушецкий испытывал мучительное желание слиться отсюда куда подальше как можно быстрее, чтоб снова не вляпаться в ощущение вины за то, в чем был ни разу не виноват, но что-то его удерживало, кроме-то вопроса, крупными мазками, шрифтом театральной афиши написанного на круглом челе Йозефа Новака. Ни капельки не хотел Гонза новой встречи, говоря откровенно, а увильнуть не мог. Судьба-подлянка. Изменила, видать, кривая подкова в гербе.
Секс был прекрасен, но оказался тактической ошибкой. Женщины очень циклятся на сексе, когда это всего лишь способ передать дальше. Кому привет, кому — генный материал. И уж точно не точка сборки, не опора мироздания, не акт особой близости — просто половой контакт. У него так, и она об этом знала, и знала, на что шла. Ну да, она умная, это подкупало. Грудь шикарная, бразильская попа от природы. Но серьезная девица, не в его вкусе, хотя он тогда пробовал разных, чего зря время терять. Но и только-то, что ж теперь? Мог бы — влюбился бы, а так головняк один по итогу. Поэтому он красиво поставил точку в Праге и просто убрал руки, чтоб не испортить то, что у них было...
Ну хорошо, хорошо. Это было не просто. Он понял, что начинает попадать, а попадать не хотелось. Он уже на двойной петле Влтавы, в Крумлове, осознал, что пора валить, его захлестывало. Понял еще до Праги.
Был такой момент.
Когда Эла смотрела, он ощущал себя так, словно его затягивает в глубину ее глаз, словно куда-то падаешь. Это было как когда кончаешь: щелчок, удар крови, потемнение в голове, и тебя уже нет. Как при сексе, только без секса, странно же. Было в ней что-то неодолимое привлекательное и потому опасное для его свободы, его независимости, летучести. Это очень беспокоило, потеряться в ней не хотелось. Отдать себя целиком? Ну уж нет. Такое у него уже было с Хеленкой, с той, которая сказала, что ей довольно, и ушла, а он как дурак влюбился. Больше такого не повторится. Ну и он испугался, натурально, он еще от той боли не отошел, а тут эта. Больше девки никогда не возьмут над ним верх, но останутся для постели, для развлечения. Ну и он будет делать им приятное время от времени, он же не скотина какая. Женщина, она для здоровья должна быть в жизни мужчины, а не для выноса мозга. А эта, Эльжбета Батори... Уменьшить ее не удавалось, пришлось сократить. И в имени, которое использовал для нее, и в жизни. Острая жажда любви, живущая в ней, скорее отталкивала, чем привлекала. Он, скажем так, попытался пойти навстречу — не в любви, того не было, что ж теперь... но таких и вовсе невозможно любить, таким всегда мало, сколько ни отвали. Что бочка Ниобеи не наполнится — ладно, но и саму Ниобею залить собой до отказа невозможно. Словом, он не захотел, и на этом все.
 
Что ж теперь.
А теперь она должна подойти через полчаса.
Хлопнула входная дверь, что-то сказал бармен, женский голос окликнул Новака.
Обмануться невозможно, это была она.
До последнего момента он еще надеялся, что ошибка, совпадение и все такое, но нет, не свезло: смотришь как на поезд, который приближается неумолимо, сейчас размажет тебя по рельсам, а отойти некуда. В том, как она вошла, как сощурилась со света в сумрак зала, десять лет минуло и пропало. Все та же. Неизменна и остра, как лезвие ножа, полускрытое в кулаке, показавшееся в щелчке из замка.
И ударила, как прежде, мгновенно:
— Так это ты?
— Так это ты?!
Произнесли одновременно, так, как когда-то кончали.
Она разозлилась, вспомнив. Она помнила черную польскую гриву, забранную в хвост, а это... это просто немыслимо. Грушецкий... и с проседью! Это значит, время действительно существует. Но хуже того были щемящая тоска, и любовь, и рвущаяся из груди душа, и восторг. Да что же это такое! Она же вылечилась! Оно же ему не надо, ни тогда не было надо, ни сейчас! И тогда, и сейчас Яну годно только одно: обожание женщин, позволяющее без хлопот покрасоваться. Этим он и питается, легко исторгающий женскую душу. Он ведь влет сжирает эту вылетевшую из куколки твоего тела Психею, тем и живет.
Стоп.
Что-то очень похожее. Она внутренне поежилась. И почему это пришло ей в голову при виде него? Наверное, от неожиданной подлости встречи сейчас, когда она уже все похоронила и исцелилась.И разозлилась еще сильней:
— Янек, дарлинг, ты ли это? Как дела? Неужели таки нашел ту, у которой поперек?
— Эл, ты прозорлива, как обычно. Тоже рад тебя видеть.
— Пепа, — она повернулась к молчащему третьему, — никак нельзя послать Чешским лесом эту... этого...
— Пана журналиста? — переспросил Новак подчеркнуто услужливо. — Тебе, Эла, можно все. Не пренебрегай.
Эльжбета пристально взглянула еще раз на Грушецкого и фыркнула:
— Усы?! Еще и усы! Янек, это какая дура сказала, что тебе идет? Ты себя в зеркало видел? О, ходи так всегда! Я хотя бы буду знать, от чего меня в тебе тошнит... До чего ж блевотная рожа.
— Так вы знакомы! — картинно умилился скотина Новак. — Значит, договоритесь.
Он, тварь, явно получал удовольствие, поставив самого Гонзу в неловкое положение.
— Едва ли, — Грушецкий посматривал то на одного, то на вторую. — Пепа, при всем моем к тебе... поменяй мне информанта. Иначе я за себя не ручаюсь.
— При твоей тактичности я абсолютно в тебе уверен, — тот улыбался слишком широко для человека, совершившего подставу ненамеренно.
— Вот только я не обещала быть тактичной, — процедила сквозь зубы пани психолог.
— От тебя и не ожидал, — парировал пан журналист.
— Лесом вали.
За этими словами пани Батори развернулась на месте, так и не присев к ним за стол, — и хлопнула в тамбуре дверь. Новак посмотрел вслед ей, потом на Грушецкого:
— Чего она так на тебя взъелась сразу-то? Я, что, прости-господи, прав?
— Ну... у нас было. Давно.
— Почему я не удивлен? Погоди, дай угадаю. Ты предпочел ей свой любимый кондитерский формат жерди? Ну, тогда я тебе не завидую. Она злопамятная.
— Как она вообще тут жила эти годы? Ты ее давно знаешь?
— Спросил бы ты у Элы сам. И пусть бы она тебя доела. Я ее звал не за тем, чтоб ее личную жизнь обсуждать. Это твой единственный источник информации, официально я тебе помогать не стану. Как хочешь, так и договаривайся с ней. Хоть снова трахни, в конце-то концов.
— У пана инспектора исключительно профессиональный подход к проблеме.