В погоне за ней (СИ)

— Думаю, я готов, просто… я не знаю, — пробурчал я.
— Джулиан, дорогой мальчик, ты узнаешь, когда будешь готов говорить. Твое сердце и разум будут синхронизированы. Не заставляй себя.
Мое сердце и разум должны быть синхронизированы.
Повторяю, мое сердце и разум должны быть синхронизированы.
Четырнадцатая глава
Я захлопнул ноутбук.
Мое разочарование и беспокойство из-за того, что мистер Гриммер не ответил мне, запустило меня в спираль сомнений в себе. К черту это дерьмо про «отсутствие новостей — хорошие новости». Отсутствие новостей означает, что я большой жирный неудачник, а мои мечты, в очередной раз, были спущены в канализацию вместе с последней заначкой кокаина.
Сейчас без четверти семь вечера, осталось всего пятнадцать минут до того, как мне нужно будет уходить на еженедельную встречу. Большую часть этой недели я провел в офисе без каких-либо зацепок, и я почти уверен, что со дня на день буду уволен. Учитывая, что моей зарплаты не хватает на оплату аренды, мое выселение неизбежно, несмотря на то, что я уговаривал арендодателя дать мне больше времени. Жизнь — это, конечно, одна большая чаша с розами.
И снова я обнаруживаю, что сижу на неудобном пластиковом стуле. Заметка для себя: изобрести удобные пластиковые стулья. Как можно открыть свой разум для исцеления, когда твои яйца сдавлены членом и засунуты куда-то в задницу?
Хейзел заходит и садится с Библией на коленях. Она закрывает глаза, и я наблюдаю, как шевелятся ее губы. Сделав крестное знамение, она открывает глаза от, должно быть, безмолвной молитвы.
Входит Фред и занимает свое обычное место, за ним снова спорят Джерри и Пенни. Я не прислушиваюсь к их разговору, полагая, что вскоре они вынесут его на всеобщее обозрение.
Пенни занимает место рядом со мной. Сегодня на ней ярко-желтое платье с изображением конфет. Ее туфли на платформе с изображением профсоюзного джека придают ей рост, и она возвышается над всеми в этой комнате. У нее ярко-синие волосы — может быть, не волосы, а скорее парик. Я сам себе удивляюсь, как много внимания уделяю деталям.
Хейзел приветствует всех, но я быстро осматриваю комнату и вижу, что загадочной девушки в капюшоне здесь нет. Я немного разочарован, ведь надеялся, что сегодня мне удастся увидеть ее лицо.
Джерри обильно почесывается и говорит всем, что его здесь нет. Хейзел снова пытается успокоить его.
Фред снова рассказывает свою историю.
Это «День сурка», а я — Билл Мюррей.
Пожалуй, единственное, что удерживает мое внимание, это Пенни, пытающаяся задрать платье выше бедра, чтобы завлечь меня.
Мошонка и член. Если они у вас есть, мне неинтересно.
Где-то во время рассказа Фреда входит таинственная девушка. Ее капюшон снят, и ее ярко-рыжие волосы выделяются. Они коротко подстрижены в стиле «боб», а челка более длинная, спадающая ниже глаз. Она продолжает носить черную куртку с капюшоном в знойную жару. Мне нужно отвернуться, пока она не поймала меня.
Хейзел начинает расспрашивать нас о том, как прошло наше задание, о том, что порадовало нас на этой неделе.
Первым отвечает Фред: — Я смотрел повтор «Сайнфелда». Это был эпизод, где Джордж ел лук. Я смеялся целый час. Потом ко мне в дверь постучал сосед, и мы поссорились, так что, возможно, мне не стоит так смеяться, — его улыбка меняется от лукавой до задумчивой.
Хейзел поспешила похвалить его: — Фред, смех — лучшее лекарство. Не унывай из-за недовольства своего соседа.
Джерри ворчит, побуждая Хейзел задать ему тот же вопрос: — Ничто не делало меня счастливым, кроме того случая, когда я увидел, как этот ребенок упал с велосипеда. Да, может быть, тогда я хмыкнул. Парень заслужил это, выпендрился и все такое.
Хейзел тщательно подбирает слова: — Джерри, мы говорили о том, что не нужно искать радость в чужой боли.
— Да, и что? Ребенок думал, что он Король Дерьма.
— Он еще ребенок, ему еще предстоит узнать последствия своих действий, — напомнила ему Хейзел.
— Большое, блядь, дело. Я тоже был ребенком, ясно? Думаешь, им было не все равно, что они со мной делали? — отвечает он зловещим тоном.
 
— Джерри, кто был там, чтобы показать им, что хорошо, а что плохо? Они не знали ничего лучшего. Твои братья чувствовали ту же боль, что и ты, и, к сожалению, их способ справиться с обидой и негодованием заключался в том, чтобы выместить ее на тебе.
Джерри подтягивает колени к груди и начинает раскачиваться взад и вперед.
Хейзел смягчает свой тон: — Мы должны понять, что цикл можно разорвать. Действия прошлого не должны повторяться. Нам нужно посмотреть на всю картину целиком, понять историю и то, что скрывается под ней.
Она поворачивается, чтобы посмотреть на меня, и слегка кивает. Отлично. Сейчас или никогда, верно?
У меня пересохло в горле. Боже, что бы я сделал за виски со льдом прямо сейчас.
— Я сидел в кафе. Женщина рядом со мной заказала кекс с красным бархатом. Это напомнило мне о женщине, которую я любил… ну, был влюблен в нее. По крайней мере, я думал, что это была любовь, — мои мысли и слова выходят беспорядочными. Я говорю как идиот.
— Я слышу колебания вокруг слова «любовь»? — спрашивает Хейзел.
— Я не думаю… — с трудом выдавливаю из себя слова, — Я думал, что люблю Челси. Она была моей соседкой, и я был без ума от нее. Она дразнила меня, насмехалась надо мной, а я просто принимал все, любые объедки, которые она бросала в мою сторону. Я был убежден, что люблю ее, но мне было семнадцать. Кто влюбляется в семнадцать лет?
— Я влюбился в семнадцать… в свою руку, — Джерри смеется.
Пенни ударяет рукой по колену, испуская огромный рев.
— Не обращая внимания на свой возраст, какое чувство ты помнишь о ней? Какие чувства ты связываешь с любовью? — вопросы Хейзел ставят меня в тупик.
— Она была красивой. У нее были длинные каштановые волосы, такие, которые выглядят так, будто их можно увидеть в рекламе шампуня. Они были такими шелковистыми и пахли ванилью. Когда я оказывался рядом с ней, у меня каждый раз слабели колени, — улыбаюсь, вспоминая ее с нежностью, чего я не делал уже долгое время, — Челси была сорвиголовой, всем тем, чем не был я. Это пугало меня и в то же время возбуждало. Меня так бесило, когда она тайком приводила парней домой и трахалась с ними в своей комнате, пока ее родители были в гостиной и смотрели «Цена верна».
— Звучит как моя девушка! — хихикнула Пенни.
— Она любила секс, все верно. Может быть, даже слишком, — узлы в моем животе затягиваются, и я слегка задыхаюсь, — В ночь, когда она умерла, я сказал ей, что люблю ее… — склонив голову, я пытаюсь побороть боль, угрожающую вторгнуться в каждую часть меня, — Вы бы видели выражение ее лица. Я никогда не видел Челси с такой стороны, как будто она была польщена. Я не знаю, я не могу объяснить это, но это лицо преследует меня до сих пор.
— Преследует или облегчает боль? — спросила Хейзел для уточнения.
— И то, и другое. Иногда я помню ее лицо так ясно, а иногда не могу вспомнить, и это меня расстраивает. В такие моменты я вижу только пламя.
Группа молчит несколько мгновений подряд. Отлично, я здесь сумасшедший.
— Многим людям свойственно забывать хорошее и помнить плохое. Важно, чтобы вы старались помнить как можно больше хорошего. Например, я стараюсь помнить каждое воскресенье, когда моя семья уходила из церкви в кафе-мороженое, — она улыбается.
— Вы про ту самую церковь, где расстреляли вашу семью? — в шоке спрашивает Джерри.
— Да. Каждое воскресенье в течение десяти лет мы ходили по той же дорожке, и каждое воскресенье было радостным событием до самого последнего, — лицо Хейзел не меняется, и я удивляюсь, как она может оставаться спокойной, вновь переживая это тревожное воспоминание.
Я начинаю слышать свой голос: — Кошмары мучают меня, одна и та же сцена повторяется снова и снова. Челси въезжает на машине в дерево, и пламя охватывает ее на моих глазах. Чувство беспомощности, когда ее тело вытаскивают из-под обломков, когда парамедики объявляют, что она мертва. Единственное, что остановило это чувство — женщина, которую я встретил. Ее звали Чарли.