Чертов дом в Останкино
Как только Петр с Екатериной и двором уехал в Копенгаген, чтобы оттуда следовать в Амстердам и Париж, Алексей Петрович выехал следом, взяв с собой только слугу и любовницу. Но как только пересек границу, тут же и исчез.
Веселовский, узнав о письме с согласием уйти в монастырь, сначала испугался – не разрушит ли оно тщательно составленный план, в который уже удалось осторожно посвятить нескольких тайных противников Петра. Но, поразмыслив, решил, что бояться не стоит – отказ от наследства должен быть произведен официально, в присутствии Сената и Синода. Без этого любое письмо можно объявить фальшивкой и позднее, уже при воцарении в Петербурге, использовать это для арестов, пыток и казни… того же Меншикова, к примеру. Поэтому Авраам Павлович, встретив царевича, устроил его встречу с фон Шенборном. Но вместо того чтобы представить наследника русского престола императору, фон Шенборн предложил другой план: укрыться в Эренборге, чтобы выждать благоприятное время для своего возвращения. Конечно, имперцы предполагали, что Петр разозлится и начнет искать беглеца, но надеялись, что, если тайну о местопребывании царевича сохранять как можно дольше, заботы утихомирят первый порыв царя, а там, Бог даст, природа возьмет свое, Петр преставится, и тогда… Тем более что именно Веселовскому поручили искать следы царевича в Вене – он и наводил старательно тень на плетень. Однако, судя по всему, не один Авраам Павлович занимался розыском беглого Алексея на цесарских землях – приезд капитана Румянцева был крайне неприятным сюрпризом. И Веселовский не обманывал, предупреждая вице-канцлера, что теперь резиденту придется вести себя крайне осторожно, не давая повода заподозрить в своих действиях измену.
Возок миновал ворота Старого города, выехал на широкую дорогу, ведущую к Земляному валу. И уже скоро проехал в изящные ворота крохотного поместья, в котором жил Веселовский. Резидент удивился, что его никто не встречает, сам поднялся по мраморному крыльцу и толкнул дверь. В последний момент он вдруг удивленно остановился: его поразил запах табака, шедший из дома. Сам Веселовский пренебрегал трубкой и держал только нюхательный табак. Озадаченный Авраам Павлович сделал шаг внутрь, и тут же острие кинжала коснулось справа его шеи.
– Здорово, Веселовский, – раздался мужской голос. – Заходи, разговор есть.
3. Путешествие из Петербурга в Москву
Петербург. 1844 г.
Утром следующего дня доктор Галер снова пришел на угол Невского и Садовой, к зданию Публичной библиотеки, где на третьем этаже располагалась квартира Ивана Андреевича. Крылов по-прежнему сидел в кресле у окна и дымил сигарой.
– Вы вообще не ложились в кровать? – строго спросил доктор.
– Сегодня нет, – ответил тот. – Зачем?
Доктор сердито занялся своей сумкой.
– Пиявки? – спросил Крылов, увидав, как эскулап достает большую стеклянную банку.
Галер кивнул.
– Взял по дороге свежих. Вам придется выплатить мне хоть небольшой аванс. Закатайте рукав, – приказал он.
Поставив пиявок, Галер осмотрел кожные покровы пациента и задал ему несколько вопросов. Иван Андреевич отвечал кратко, потом воскликнул в нетерпении:
– Оставь эти бесполезные церемонии. Лучше садись и пиши дальше. На чем мы остановились вчера?
Галер сел к столу, пододвинул стопку бумаг, чернильницу и вазу с перьями.
– Как вы встретились с братьями Зубовыми.
– Да! Хорошо, дай подумать… Так… Вечером я приехал к Безбородко, где получил от дворецкого еще немного денег. Теперь я был совершенно богат и даже подумывал пойти проиграть часть монет, которые буквально грызлись в моих карманах. У меня в те дни была своя система, математически просчитанная и, как я полагал, совершенно беспроигрышная.
– Да? – заинтересовался Галер.
– Впрочем, у каждого тогда была своя система – абсолютно беспроигрышная, – хрипло захихикал Крылов. – Помнишь, как у Сашки Пушкина Герман просит графиню открыть тайну трех карт? Но потом я с сожалением рассудил, что дорога предстояла дальняя. Конечно, императрица обещала прислать мне своего конюха. Наверняка к конюху прилагалась и карета. Но вот повара в дорогу мне почему-то не предоставили, а значит, питаться предстояло на свой кошт. Я подумал, что лучше буду не скупясь тратиться на хорошие обеды несколько раз на дню и на приличные постели. С этой мыслью я задремал и проснулся уже утром, когда в мой кабинет вошел очень колоритный субъект.
Петербург. 1794 г.
Иван Андреевич проснулся от странного стука. Он приоткрыл один глаз и увидел напротив себя незнакомца. Бородатый плотный мужчина в синем армяке и с косматой шапкой в руке стоял небрежно и постукивал рукояткой кнута по сапогу. С виду он был похож на обычного дворника или кучера, но даже спросонья Крылов ощутил странный тревожный запах, исходивший от этого мужика, – пахло большой злой псиной. Вероятно, несло от шапки.
Иван Андреевич открыл другой глаз и, повозившись в кровати, сел повыше на подушках.
– Что за черт! – сказал он и протер глаза. – Кто пустил?
– Вставай, барин, – ответил незнакомец. – Карета подана. Где твои вещи? Давай погружу, пока ты умываешься.
– Да кто ты такой? – с раздражением спросил литератор, еще не разорвавший объятий санкт-петербургского Морфея.
– Афанасий меня зовут. Афанасий Петров сын. От матушки Екатерины я. Кучером. Вспомнил, чай? Вставай, лежебока.
– А! – Крылов растерялся. – Знаешь что, Афанасий, – сказал он, – давай лучше завтра… Я не успел собраться. А еще лучше – поедем дня через три. Нам ведь не к спеху?
– А еще мне было строго сказано, – равнодушно ответил кучер, – если к полудню мы не выедем из города, сюда пришлют солдат, чтобы отвести тебя в Петропавловку.
Крылову сделалось нехорошо.
– А сколько сейчас? – спросил он.
Афанасий пожал плечами.
– Да как же так! – в волнении закричал на него Крылов. – Как же я поеду? Голый, что ли?
Петербург. 1844 г.
Галер отложил перо, чтобы снять раздувшихся пиявок.
– Я хорошо помню то сентябрьское утро, – продолжил Иван Андреевич. – Небо было затянуто облаками, моросил мелкий дождик. Иные считают, что дождь в день отъезда – хорошая примета. Вранье! Если бы в тот миг я мог заглянуть в недалекое будущее, то зарылся бы в перину, закричал, разыграл сумасшедшего, выпрыгнул из окошка – лишь бы избегнуть того, что случилось потом! Увы, казалось, что Провидение сделало все, чтобы я бросился с головой в штормовое море событий. Я был почти разорен, все мои журналы закрыты, пьесы мои сняты с подмостков, те немногочисленные кредиторы, которые еще давали в долг мне, фланировали вокруг дома, где я жил, словно стая злобных щук в ожидании жирного карася. Фортуна уже занесла ногу, чтобы дать мне хорошего пинка, дабы я кубарем вылетел из столицы. В предчувствии этого пинка я как бы оцепенел, лежа на кровати, но присланный Афанасий, выйдя в коридор, крикнул прислугу и дал ей приказ собирать мои вещи, что было исполнено чрезвычайно быстро, поскольку вещей, не снесенных пока в ломбард, у меня было совсем немного: пара платья, три пары чулок и еще кое-что из белья. Выходя из дома, я накинул толстый плащ и снял с вешалки чью-то шляпу – уверяю, только по рассеянности…
Петербург. 1794 г.
– Это что? – спросил Крылов, внезапно остановившись.
Слуга, несший за ним узел, чуть не налетел на широкую спину драматурга и издателя.
– Как что? – удивился Афанасий. – Экипаж!
– Это? – вскричал Крылов. – Бричка?
– А ты, барин, что, ожидал карету шестериком? С гербами и гайдуками на запятках, что ли?
Афанасий схватил слугу за рукав и потащил его к бричке:
– Ну, давай, вот сюда клади.
Крылов беспомощно взирал на то, как слуга пристроил большой узел к запяткам, накрыл его кожаным кожухом и прочно прихватил ремнями.
Бричка! Да еще и запряжена в нее была пара невзрачных лошадей, в глазах которых читалась безнадежность.