Слепая зона

– А меня не спрашивали, – пожала я плечами.
– Постой, Макс! – Вощин подался вперед вместе с заскрипевшим креслом. – Света, а вы можете спросить, чего оно хочет? Откуда взялось?
– Увы. Оно не понимает слов. Все, что я сумела принять, относится к ощущениям: голод, боль.
– Хм-м. Основные инстинкты? – задумчиво пробормотал Вячеслав.
– Думаешь, это животное? – спросил его капитан.
– Понятия не имею, можно ли назвать животным то, что не выражается материально в нашем мире, – все так же задумчиво пробормотал Вощин.
– Короче, Ватсон, что делать-то будем?
– Хороший вопрос. Света, насколько вы его контролируете?
Я прислушалась к неподвижно замершей твари. Встала и направилась в коридор, обогнув кресло капитана. Тварь робко шевельнулась и мгновенно оказалась прямо над моей головой, взбаламутив густой упругий воздух. Стоило мне остановиться, тварь замерла тоже. Я ткнула ее импульсом неприязни и ощутила, как она съеживается. В детстве меня восхищали черепахи – домик прямо на спине! То, как съежилась тварь, напомнило мне черепаху, прячущую голову и лапы в панцирь.
В комнате стояла тишина, Максим и Вячеслав следили за мной молча. Оставалось только надеяться, что я не кажусь им чокнутой. Впрочем, я и сама не слишком была уверена в том, что это не так.
Вернувшись к столу, я сказала:
– Оно меня как будто побаивается, но держится рядом, как привязанное.
– Твою дивизию! – ругнулся капитан.
Судя по тону, сумасшедшей он меня не считал, напротив – окончательно поверил в то, что в комнате нас не трое, а четверо.
Вячеслав вынырнул из своей задумчивости и задал вопрос, который мне бы следовало задать самой, и много раньше:
– Сколько тварей было в хосписе, Света?
Я похолодела. Действительно, их же было пять, куда делись остальные? Что будет, если они появятся все вместе? В том, что я не удержу даже двоих, я не сомневалась, не говоря уже о пятерых… Горькое воспоминание о той ночи, когда умер Гарька, быстрое, ранящее, проскочило в голове. Тварь неожиданно зашевелилась, метнулась туда-сюда по потолку. Я завертела головой, пытаясь отследить ее перемещения.
– Что происходит?
Максим схватил меня за руку.
– Не знаю. Я вспомнила хоспис, оно задергалось. Мечется.
– Света, постарайтесь успокоиться, – мягко попросил Вячеслав.
Легко сказать! Меня накрывали тяжелые волны страха и тоски. И это был не мой страх. Не моя тоска.
– Максим! – Я повернулась к капитану, осененная догадкой. – Оно потерялось, вот почему прицепилось ко мне! Там, в хосписе, пока мы воевали, остальные, видимо, ушли, а этот замешкался…
– Чудесно, – пробормотал Максим. – Где-то гуляют остальные. Будем надеяться, что они еще не научились убивать…
Когда мы подъехали к дому капитана, было около двенадцати ночи. Меня неожиданно разморило по дороге, напала такая сонливость, что даже присутствие твари уже не вызывало никаких эмоций. Безразличие и единственное желание – спать – приглушили все чувства.
Максим довел меня до дверей своей квартиры так осторожно, что не позволил ни разу споткнуться моим заплетающимся ногам. В прихожей басовито взревел Матрос и тут же замолчал, только мягко протопали по полу лапы.
– Чует он эту тварь, что ли? Хвост распушил и ускакал, – проворчал капитан, подталкивая к моим ногам тапки.
Я уже стянула кроссовки и стояла в одних носках. Шлепанцы были огромными, ноги просто утонули. Шею бы в них не сломать.
– У меня пол холодный, – извиняющимся тоном пояснил Максим и очень буднично предложил: – Давай пройдемся, покажу, где у меня что. Кстати, ты есть не хочешь?
Пол был холодным, но меня неожиданно бросило в жар. Сонливость слетела, не оставив и следа. Вернулись смятение и нелепые, крамольные мысли, которые крутились в голове весь вечер. Чего ждать от капитана? Или лучше не ждать, чтобы не разочароваться потом?
Экскурсия оказалась короткой – жилище капитана было ненамного больше моего, да и планировкой дома советских времен не слишком различаются, так что туалет, ванную и кухню я могла найти самостоятельно без особого труда.
 
– Я постелю тебе на диване в гостиной, хорошо?
– Конечно, – кивнула я.
Кровь прилила к щекам. Помнится, я на нем уже спала, пьяная.
– Максим, если почувствуешь что-то, если станет нехорошо, крикни, ладно?
Я вдруг подумала о том, что не смогу контролировать тварь во сне.
– Ладно, – неожиданно согласился он.
– Ты не боишься?
Капитан помолчал, как будто прислушивался к себе.
– Нет. Не боюсь. Не могу понять, как мне может причинить вред то, чего на самом деле нет. При всем, что случилось, при всем, что знаю об этой твари, – не могу понять.
– Оно есть. И оно здесь.
Я подняла плечи, обхватив себя руками. Тварь зависла в углу кухни – беззвучная, неподвижная, ждущая.
Максим подошел совсем близко, молча обнял меня. Я уткнулась носом ему в грудь, прямо в вырез расстегнутой рубашки, и замерла, боясь сделать вдох – мешало сердце, внезапно подскочившее прямо к горлу. В его руках было так уютно, так спокойно и так неописуемо правильно, что я в этот момент даже забыла о том, что мы в кухне не одни. Я стояла бы так целую вечность…
– Пойдем, тебе надо поспать.
Голос у него сел, звучал хриплым шепотом, от которого меня пробрал озноб, а глупое сердце кувыркнулось в горле и ухнуло куда-то в живот. Я только молча кивнула, легонько стукнувшись лбом ему в грудь, и разжала руки, которые, оказывается, крепко обнимали напряженную спину капитана…
  
Глава 4
 
Матвей Лысько, по прозвищу Лысый, проснулся от грубого тычка в плечо. В комнате было темно, и разглядеть, кто стоит возле двухъярусной кровати не представлялось возможным. С верхней койки доносилось хрюкающее похрапывание – там спал Веник – тощий мужичонка неопределенного возраста, который не числился лаборантом у прибабахнутого профессора, а работал в цехах кем-то вроде бригадира, но жил вместе с Матвеем и молдаванином Трофимом. У него даже была возможность выходить за территорию, в город. Тогда он приносил сокамерникам, как называл Трофима и Матвея, сигареты и пиво.
– Одевайся, быстро, – приказали из темноты.
Ни тон, ни голос не позволили Матвею возразить. Отчего же не одеться? За те деньги, что он отправлял домой, в Тернополь, кривляться не стоило. Да и вообще с ребятами, которые здесь заправляли, он ссориться бы не стал. Видал он похожих и раньше. Скажешь слово поперек, и хорошо, если на улице окажешься, а то и пропадешь навеки. На улицу Матвею не хотелось, особенно учитывая то, что у него не было никаких документов – все они хранились у нанимателя.
Торопливо одеваясь в полумраке (кто-то приоткрыл дверь в коридор, и по полу тянулась узкая полоска света), он заметил, что кровать Трофима пуста. Выходило, что молдаванин до сих пор был в лаборатории. Часов у Матвея не было, окон в жилом боксе тоже не имелось, понять, который теперь час, не получилось, но, судя по тишине в коридоре, стояла глубокая ночь.
Хмурый молчаливый охранник, здоровенный бугаище, легонько ткнул Матвея под ребро и кивнул в направлении выхода. Матвей послушно зашаркал подошвами стоптанных туфель, бугай шел следом. Выйти из бокса можно было только приложив карточку к считывателю замка. У Матвея, само собой, карточки не было, у охранника была. Замок тихо пискнул, железная дверь выпустила их наружу и чавкнула за спиной, закрываясь. Матвея такие строгости уже не удивляли. Он давно разнюхал, что это за место, завод в заводе. Как москальская матрешка – сколько ни половинь, а внутри найдешь еще куколку. Например: три десятка щуплых низеньких вьетнамцев, которые посменно работали в цехах над жилым боксом, бодяжили какую-то химию, ходили строем под охраной, никогда не выпускались на улицу и ни слова не знали по-русски, по-украински, по-молдавски или на любом другом языке, кроме своего щебета. Впрочем, к общению они не стремились.