"Мир приключений-3". Компиляция. Книги 1-7 (СИ)

  
В НЕДОСТОЙНОМ ТЕЛЕ
 
 
Новелла Луиджи Пиранделло
С итальянского перевод Е. Фортунато
Иллюстрации Н. Кочергина 　
I.
Козимино, пономарь Санта Мария Нуова, рассылал своих трех малышей по трем городским базарам в качестве сторожевых патрулей и наказывал им стремглав бежать и звать его, если они хотя издали завидят хромоногую Сгришию, старую служанку священного дона Равана.
И в это утро с рыбного базара запыхавшись примчался третий его сын:
— Папа, там Сгришия, Сгришия, Сгришия!
И Кэшмино полетел.
Он застал старуху в переговорах с рыбаком; она торговала раки.
— Вон отсюда, сию же минуту! Дьявол искуситель!
И, обернувшись к рыбаку:
— Не слушайте… Она этакого товара не купит… Не смеет покупать…
Тут Сгришия подбоченилась, с вызовом выставила локти вперед, но Козимино и пикнуть ей не дал; наскочил на нее с поднятыми руками и стал энергично ее отталкивать:
— Убирайся ко всем чертям, слышала? Исчадье адово!
Тогда рыбак вступился за свою клиентку, она визжала благим матом; со всех концов базара сбегалась толпа разнимать драчунов, которые уже пустили в ход кулаки. Рассвирепевший Козимино орал:
— Нет, нет… Раков ни за что… Не допущу, чтобы отец Равана кушал раки; ему нельзя, он не должен. Ступай и скажи ему это от меня. Мерзавка, искушает его, как дьявол, из кожи вон лезет, чтобы ему желудок испортить.
На счастье в эту минуту на базаре появился сам дон Равана тут как тут.
— Вот и он… Пожалуйте, пожалуйте! — надрывался Козимино, призывая аббата. — Скажите, пожалуйста, это вы приказывали вашей служанке купить раков?
Личико дона Равана содрогнулось и побледнело; он нервно улыбнулся и пробормотал:
— Нет, это право не я…
— Как нет? — разразилась огорошенная неожиданностью Сгришия и хлопнула себя по костлявой груди. — И вы намерены теперь отрицать? Мне в лицо?
Дон Равана цыкнул на нее вне себя от злобы:
— Да, полно вам, сплетница. Раки?… Когда я говорил купить мне раков? Я вам сказал: «купите рыбы».
— Нет, вы сказали раков… раков… сказали: «купите раков!»
— Что раки, что рыба, — все едино, — крикнул пономарь, вмешавшись в спор аббата с его служанкой, между тем как все кругом хохотали. — Разварное мясо, бульон и молоко; молоко, бульон и разварное мясо, больше ничего. Так прописано врачем. Поняли? Не заставляйте меня выкладывать всю подноготную.
— Успокойся, Козимино, успокойся. Да, ты прав, ты прав, сын мой, — заторопился дон Равана, сильно смущенный, и, обернувшись к служанке, приказал: — Ступайте домой. Разварное мясо, как всегда!
Присутствующие встретили это приказание новым, еще более громким, взрывом смеха, а дон Равана стал протискиваться в толпе, криво улыбаясь. Он пробирался, как червь в огне, приговаривая то направо, то налево:
— Он славный малый, этот Козимино… Надо снисходительно относиться к такому добряку… Ведь он для моего блага старается… Да, да… Расступитесь немножко, дети мои, дайте мне пройти… Добра-то здесь, добра, боже мой, чего только нет! А я… я — разварное мясо, бульон и молоко. Ничего не поделаешь. Таково предписание врача… Да. Мне ничего другого нельзя… Козимино был прав.
II.
— Нет… ну-ка, посмотри!.. — шептал дон Равани своему пономарю, стоя с опущенными глазами перед святым престолом, пока Козимино мешал воду с вином в чаше. — Там, в церкви, как будто, доктор Никастро. Вон там впереди, около баллюстрады… Стой смирно… Не вертись, осел, — направо… Как только сможешь, кивни ему, чтобы он после обедни не уходил и заглянул ко мне в ризницу.
Козимино нахмурился, побледнел, стиснул зубы, чтобы сдержать взрыв гнева.
  
— Видно вы вчера вечером… Ну-ка, признавайтесь?..
— Да будешь ли ты стоять спокойно… Мужлан… И это он перед святыми дарами! — упрекнул его дон Равана и не слишком тихо. При этом он обернулся и строго взглянул на него.
На первой скамье расслышали это замечание священника пономарю, и по церкви пробежал негодующий шопот, порицание бедняге Козимино, который даже потемнел и весь дрожал от злобы и стыда.
Обедня кончилась. Козимино, нахмуренный и надутый проследовал за доном Равана в ризницу. Немного погодя вошел туда же доктор Лигорио Никастро, маленький и очень старенький человечек, весь скрюченный годами. Поля цилиндра почти касались его горба; он был одет по-старомодному, носил круглую, ошейником обрамляющую его лицо, бородку.
— Ну, что с вами приключилось, отец Равана? — гнусаво начал он и, как обычно, прищурил свои маленькие с оплешивевшими ресницами глазки. — Выглядите вы нехорошо…
— Да, неужели?
Дон Равана подозрительно и озабоченно посматривал на него, не зная, верить или нет; потом ответил с раздражением, как человек, жалующийся на чью-то несправедливость:
— Все желудок, доктор Лигорио… Желудок, желудок… Никак не налаживается с желудком, понимаете?
— Еще бы! — фыркнул Козимино и отвернулся.
Дон Равана стрельнул в него молниеносным взглядом.
— Присядьте, присядьте, отец Равана, — продолжал доктор Лигорио, — посмотрим язык.
Козимино с потупленным взором подал дону Равана стул. Доктор Никастро флегматично вынул очки из футляра, укрепил их на своем носу и посмотрел язык больного.
— Нечистый…
— Нечистый… — повторил дон Равана, быстро-быстро запрятывая язык и точно обиженный голосом врача.
Козимино опять фыркнул, теперь уже носом, и опять вздохнул. Желчь так и кипела у него внутри. Он сжимал кулаки и прикусывал губы. Но в конце концов все-таки разразился:
— Значит, что же?… Опять эту лошадиную… или как вы ее там называете?
— Да, рвотное, милый мой — хладнокровно подтвердил доктор Никастро, подал рецепт дону Равана и спрятал в карман очки и записную книжку. Si applicata juvant, continuata sanant [52]).
— Да, рвотное, милый мой, — хладнокровно подтвердил доктор Никастро.　
Раз фраза латинская… Он ею заткнул рот бедному пономарю.
— Значит опять, как всегда? — спросил Козимино бледный, бледный и нахмуренный, едва вышел врач.
Дон Равана развел руками и, не глядя не него, сказал:
— Ведь, ты же слышал?
— Ну, тогда я пойду предупредить жену, — продолжал Козьмино похоронным тоном… — Давайте деньги на лекарство. И ступайте домой. Сейчас приду.
III.
— Ох… — и на каждой ступеньке: — ох… ох…
Сгришия услышала эти стоны на лестнице и бросилась открывать дону Равана дверь.
— Вам нехорошо?
— Очень худо. Ужасно худо. Уходи! Уходи на кухню и закройся там. Сейчас придет Козимино. Сиди в кухне и не показывайся, пока тебя не позовут.
Сгришия, едва-едва пошевеливаясь, удалилась. Дон Равана вошел в спальню. Там он скинул рясу и остался в распущенных штанах и в очень длинном и очень широком набрюшнике. Он стад ходить взад и вперед в горестном размышлении.
Совесть его грызла. Да, какие же тут сомнения! Бог по милосердию своему снисходил до милости послать ему испытание в лице этого хромоногого дьявола, переодетого женщиной, а он, он, неблагодарный, неумел использовать такого испытания.
— Ах! — воскликнул он в полном отчаянии, потрясая кулаками.
Жалкая мебель терялась в этой большой комнате. На ее обширном полу лежали старые цыновки из Валенсии, там и сям прорванные и вытертые. Посреди правой стены стояла мизерная кроватка, очень чистая, железная, без чехлов; в изголовьи — старинное распятие из слоновой кости, пожелтевшее от времени (в этот день взор дона Равана не осмеливался подняться до этого распятия и взглянуть на него). В углу около кровати виднелся старый карабин и на стене висело несколько больших ключей: ключи от его деревенского домика.