Попаданец в себя, 1970 год (СИ)

Ну ладно «Казнь Стеньки Разина» – поэму Евтушенко еще в 1964 году написал. Я уже попал в это время и работал в Иркутской Молодежке, а он заходил, публиковал отрывки, да и сам читал под горилку добрую. А потом захотел было свое что-то прочитать…
Парадоксально, но я сперва совершенно неожиданно прочитал стихи Андрея Вознесенского:
 
 
Я не знаю, как это сделать,
 
Но, товарищи из ЦК,
 
Уберите Ленина с денег,
 
Так цена его высока!
 
Я видал, как подлец мусолил
 
По Владимиру Ильичу.
 
Пальцы ползали малосольные
 
По лицу его, по лицу…
 
 
– даже не задумываясь, а написаны ли эти стихи в этом году. (Как плохо написал: «эти» – «в этом», что значит похмелье). Надо все же перебороть похмельную робость и сходить в бар.
И выяснить заодно – что я там еще удосужился прочитать, и не пора ли мотать на Север, не дожидаясь принудительной высылки?
Дело в том, что у меня в памяти мои собственные про Ленина, никак не соответствующие этому времени. Судите сами:
 
 
…не спеша войдите
 
И этот труп спокойно оглядите,
 
Чей на портретах радостный оскал…
 
Как долго он Россией торговал!
 
Теперь лежит, нахохлился, как кочет,
 
И над Россией проданной хохочет…
 
 
У меня и без того положение шаткое. Вскоре и в Ленинграде узнают о моей опале, о том, что с дочкой Брежнева расплевался. И, дабы папаше угодить, начнут прессовать. Или все же будут ждать команды из Кремля? Нет ничего хуже неизвестности!
Мои вялые сборы прервал резкий стук в дверь. Я вздрогнул и покрылся холодным потом. «Никак за мной пришли, – забилась тоска в виски, – доигрался, попаданец никудышный. Как впаяют срок за антисоветчину! Что же я там читал после помрачения сознания? Да впрочем, у меня все стихи для этого времени анти!»
За дверью к моему облегчению оказался Дымшиц. Да еще и с дюжиной «Жигулевского» в авоське.
– Холодное, – сказал он, выставляя ношу, как шит.
Видно после вчерашней стычки опасался нарваться на грубость.
– Заходи. Это кстати будет, а то голова разламывается.
В холодильнике нашлась семга нарезкой, был салатик какой-то, кусок холодной телятины… Так что мы неплохо усидели пивко, и я вроде как окончательно уговорил Дымшица дать команде отбой и бросить эти мысли о побеге на время. Не исключено, что срока им КГБ все равно впаяет, но отказ от совершения преступления дает право на малый (а то и условный) срок. Вообще-то по закону полностью освобождает от наказания, но КГБ и Закон как-то несовместимы!
Выяснилось, что свои стихи я все же прочитал, но не те, которых сам испугался, а более мягкие, критикующие строй лишь косвенно:
 
 
Я – альбинос,
 
(Не альбатрос, не путайте слова),
 
Я – альбинос,
 
весь белый,
 
как трава
 
на выжженных предгорьях Казахстана.
 
Я – альбинос,
 
Вся в белом голова,
 
Как будто забинтованная рана.
 
Я – белая ворона.
 
В человечьем
 
Сообществе
 
Мне очень трудно жить.
 
Но, как ни странно,
 
Мне совсем не хочется
 
Свой цвет в угоду стаи
 
Изменить.
 
Я белое чудачество
 
Средь серых,
 
А также среди черных и цветных,
 
Нас очень мало –
 
Совершенно белых,
 
И всякий норовит нам дать
 
Под дых.
 
Нас постоянно травят,
 
Изгоняя
 
Из стада (или стаи – суть одна),
 
Но жить под маской,
 
Белизну скрывая,
 
Чтоб не была под нею суть видна,
 
Я не желаю.
 
Многим альбиносам
 
Приходится всю жизнь скрывать свой цвет,
 
И я все время задаюсь вопросом:
 
Зачем они рождаются на свет?
 
Их облик был естественным,
 
Они же
 
В угоду стае (или стаду- суть одна)
 
Готовы стать сиреневым и рыжим,
 
И черно-бурым сверху и до дна.
 
А я нахально меж домов белею,
 
Хожу себе, как белый человек,
 
А я, как щеголь, белизну лелею,
 
От шевелюры до белесых век.
 
Я – альбинос.
 
Похож я с альбатросом:
 
Мы с ним – шальные вестники штормов;
 
Мое происхожденье под вопросом
 
Для многих разукрашенных умов.
 
 
Собственно, Дымшиц пришел слова переписать, понравилось ему. А разговор вон как удачно повернулся. Правда, пришлось и мне пооткровенничать, признать, как в сексоты вербовали, объяснить, что в опале и шторм вскоре и сюда докатится из Москвы.
 
Не успел Дымшиц уйти, как на пороге возник Михайлов.
– Я вижу, вы уже наладили контакт с главой преступников…
– А что, презумпцию невиновности уже отменили? – нахально спросил я.
А потом рассказал, что я отговорил ребят от совершения преступления.
И так и не понял, рассержен милиционер или озадачен. По крайней мере ушел он сразу и не попрощавшись. Может подумал, что я Москвой сей шаг согласовал…
Я собрался все же подняться в бар, но в дверь опять постучали. Ей-бо, у меня сегодня большой прием.
– Кто там?
– May I come in? (Можно войти).
Англичанина леший принес, собкора Daily Express («Дейли экспресс»), старейшего британского таблоида [5]. Хочет моего «Альбатроса» напечатать и просит перевести на английский. Еще вчера утром я бы отказал, опасно советскому человеку не то что печататься за рубежом, но даже и разговаривать с журналистами оттуда. А сегодня – наплевать. И переведу, и еще пару стихов добавлю в таком же духе. Есть у меня про необходимость носить маску, чтоб не посадили. Есть и про квадраты бытия, в которых нынче пребываю я. Там и про плац, где каждый день подсчитывают нас, и про страны, мертвеющий квадрат, где каждый в чем-то виноват…
Пообещал через пару дней подготовить подборку на английском, попрощался. Не успел выпроводить – стук.
На сей раз оказался дежурный комитетчик. По гостинице дежурный. Гостиница, небось, с иностранцами, а за ними глаз да глаз нужен!
  
Глава 20
 
Комитетчика звали Петр Петрович. Его интересовало содержание стихотворения, которое я на французском читал. Ну не знает Петр Петрович французского. Английский знает, немецкий знает, а вот французский не выучил.
 
– Это очень интересного поэта я читал, – говорю. – Революционного поэта. Загубленного военной кликой загнивающего запада. Немного иронизирую, но в чем-то прав. Жан-Пьер Дюпре с 15 лет писал стихи. В 1950 вышла первая книга его стихов. С 1953 полностью посвятил себя скульптуре, оставив поэзию. За выходку в знак протеста против Алжирской войны (он помочился на могилу Неизвестного солдата) Дюпре был избит полицией, несколько месяцев находился в заключении, а затем в психиатрической лечебнице. Не только у нас иноверцев отдают на воспитание в психушку. Тайком вернулся к стихам. Отослав последнее из написанного покончил с собой 2 октября 1959. Ему было всего 29 лет.