Наследница (СИ)

— И-и, барин. Не об том думаешь. Самому в город соваться и необязательно, пошли кого посмышлёнее. Вон, Ваньку, хоть. А что до вашего вида… От скажи, батюшка, коли б сестричка ваша сейчас рядом была, живая, но покалеченная, ты б отказался от ней? Побрезговал сестрой назвать? Испугался бы?
— Нет.
— То-то, что нет. Почему ж о ней так плохо думаешь? Ить ей так же одиноко, поди, как и тебе, барин. Ты, вот что, надевай-ка эту свою шапку кожаную, коль без неё не могёшь, да пошли назад. А поутру отправишь кого в город. Так?
— Так.
— Ну, вот и славно. Пойдём-пойдём, — как маленькому приговаривал он молодому сильному мужчине. И тот, послушный, шёл с ним, только раз обернувшись, чтобы взглянуть на место, где жил раньше и мог бы жить сейчас. Но старик опять что-то тихо заговорил, и они вместе начали спускаться с холма.
* * *
Вот так получилось, что когда Элен в сопровождении своих людей покидала город по дороге, ведущей в сторону польской границы, с противоположной стороны в него вошёл паренёк с узелком на плече. Он пришёл, чтобы выполнить поручение — узнать, где остановился барин-лях, который недавно был у них в лесу. Результат поисков обеспокоил его, и парень поторопился вернуться в лес. Там он сообщил своему обожаемому атаману, что молодой барин нынче утром выехал из города, чтобы, как он сообщил в гостинице, вернуться на родину.
От этого известия атаман, неожиданно для всех, впал в ярость, а затем замкнулся и ни с кем не хотел говорить. Но время шло, от него постоянно ждали помощи, решения проблем, совета… Постепенно он вернулся к прежнему ритму своей жизни. Но теперь перед ним стояла главная задача: найти сестру во что бы то ни стало. Для этого было решено нанять несколько человек и послать их в Польшу. Это было сделать непросто, поскольку нужно было ещё найти таких людей. Кроме необходимых для поиска навыков они должны были знать польский хотя бы немного. Ещё больше всё осложнялось тем, что Ален не мог появляться в городе, поэтому приходилось поручать подбор другим. А время шло.
* * *
Ничего не подозревавшая Элен направлялась в Санкт-Петербург. Дорога предстояла неблизкая, но ей было не привыкать. Ян с товарищами решил, что пан Александр захотел, наконец, сам увидеть город, о котором много говорили по всей Европе. По мере продвижения на север, пейзаж постепенно менялся. В лесах, тянувшихся по сторонам дороги, появлялось всё больше елей и ольхи. Редко встречались места с сосняками. Лес стал сумрачным и более влажным. То и дело попадались болота и болотца, которые здесь ухитрялись существовать не только в низинах. Постоянно приходилось пересекать речушки и ручьи, иногда при этом Элен была вынуждена выходить из кареты, которую слуги перетаскивали через вязкую грязь по берегам очередной речки. Пан Александр, лишний раз, подтверждая свою репутацию «странного» барина, ни разу не воспользовался помощью своих людей для переправы. Они должны были перенести его через грязь и воду, но он неизменно сам находил способ преодолеть преграду. То это был ствол дерева, лежащий поперёк русла, то — гряда камней, чуть видневшихся из воды, а то и просто мелкое место с дном, более твёрдым, чем там, где переправлялись телеги, всадники и кареты, превратившие переправу в месиво. Правда, при последнем способе сапоги не всегда спасали, и пан Александр не раз садился в карету в промокшей обуви. Ночевали по-разному. Если попадался постоялый двор, считали это везением. Иной раз останавливались в деревне. В этом случае чаще всего оказывались все вместе на сеновале. В первый раз Ян удивился, что пан даже не раздумывал, стоит ли ложиться вместе со слугами. Он забрался с ними на сено, снял шляпу, шпагу положил рядом с собой вместе с двумя пистолетами, взятыми из кареты, улёгся, укрылся плащом и вскоре уже спал. Потом эта ситуация стала привычной.
Но не всегда им везло. Пару раз им пришлось ночевать в лесу, у костра. И, как назло, оба раза шёл дождь. Дожди вообще зачастили в последнее время. Приходилось наспех сооружать навес, пристраивая его к карете, служившей защитой от ветра и косых струй. В этих случаях пан Александр проводил ночь в карете. Но где бы ни приходилось им ночевать, кто-то из них обязательно оставался в карете, возле спрятанного в тайнике ларца. Один раз эта предосторожность себя оправдала. И, как ни странно, это случилось не в лесу и не на постоялом дворе, а в деревне.
 
Был черёд Яна сторожить ларец. «Сторожить» вовсе не означало, что нужно без сна коротать ночь. Требовалось просто устроиться спать внутри. Для этого из-под сиденья выдвигалось что-то похожее на небольшой табурет. Он ставился между передним и задним сиденьем, на него укладывалась подушка, в обычное время закрывающая половину переднего сиденья, и получалось нечто, вроде небольшого диванчика. На нём взрослому мужчине, конечно, было не вытянуться во весь рост, но провести одну ночь он мог вполне сносно. Таким образом, ларец оказывался в головах спящего человека. Яну, обладателю высокого роста, было очень непросто улечься на узком и коротком лежаке в карете. Он долго ворчал, пристраиваясь и так и сяк, и, наконец, задремал, привалившись к дверце кареты спиной.
Пьяненький мужичок, возвращаясь с крестин, остановился, удивлённо разглядывая карету, невесть откуда взявшуюся во дворе его соседа. Он решил выяснить, не чудится ли она ему. Когда он подошёл поближе и убедился, что карета реальна, в нём проснулось любопытство: а кто это к соседу приехал и чего привёз? Мужичок подкрался к самой карете и тихонько потянул дверцу на себя. Дверца не поддавалась. Мужичок потянул сильнее. Безрезультатно. Внезапно, без всякой причины разозлившись, он резко и изо всей силы рванул дверцу…
Яну во сне привиделось, что его сбросили с крутого обрыва. Но сон внезапно превратился в реальность, когда он, потеряв опору в виде запертой дверцы кареты, рухнул на землю, больно ударившись спиной. Неизвестно, что при этом пригрезилось пьяному мужичку, только он, внезапно тоненьким голоском, завопил: «Убива-аю-ют!» И уж вовсе не понятно, что показалось деревенской собаке, которая забралась под карету переночевать. Мужичка она прекрасно знала и поэтому на его запах никак не отреагировала. Проснувшись от грохота выломанной дверцы, шарахнувшись от упавшего почти ей на голову человека, невесть откуда взявшегося, ошалев от пьяного тенора, она с перепугу тяпнула мужика за ногу и умчалась подальше от этого страшного места. На шум и собачий визг среагировали все деревенские псы. Лай и вой стоял во всех дворах. К ним присоединялись вопли покусанного пьяницы, который от боли немного протрезвел и теперь, сидя на земле, крыл всех и вся, не скупясь на выражения.
С сеновала, тараща спросонья глаза, вывалились «пан Александр» с остальными слугами. Выскочив в тёмный двор, не понимая, что происходит, пан пальнул из пистолета вверх. Грохот выстрела заставил сначала примолкнуть всех собак и мужика, но тут же всё возобновилось: псы неистовствовали, мужик кричал и ругался, но теперь же проснулась вся деревня. Люди выскакивали из домов кто в чём, кто-то крикнул: «Пожар!», и тут вовсе стало ничего не понять…
Только приблизительно через час все, наконец, разобрались, что к чему. Вот уж когда не поздоровилось несчастному любопытному пьянчужке! Его ругали все, кому не лень, говорили, что от непутёвого другого и ждать нельзя. А поляки вместе с Элен, собравшись во дворе возле кареты, смеялись до икоты и колотья в боку. Даже Ян, потирая ушибленные при падении места, не отставал. Угомонились все лишь под утро, сумев подремать ещё пару часов. Но долго ещё, сидя в карете или седле, то тот, то другой весело фыркал, вспоминая беспокойную ночь в деревне.
* * *
Когда подъехали к Санкт-Петербургу, моросил мелкий противный дождик. Было не то, чтобы холодно, но мерзко. Влажный, холодный, как будто липкий, воздух забирался под одежду, и от него не было спасенья. Ткань, казалось, вся пропиталась влагой и не защищала тело от холода. Руки и ноги стыли, как в мороз. Элен сидела в карете, нахохлившись, разговаривать не хотелось, не хотелось даже смотреть в окно. Там по обе стороны дороги тянулся бесконечный и какой-то неуютный, неприветливый лес. Она немного оживилась, когда карета, наконец, достигла предместий. Но оживление быстро угасло, уступив место мрачному удивлению и тоске: убогие домишки стояли по большей части пустые, часто даже не заколоченные. Там, где ещё было видно присутствие хозяев, не заметно было даже самого захудалого огородика. Картина мало изменилась и тогда, когда они въехали в город. Здесь тоже было безлюдно, а редкие прохожие только подчёркивали эту пустоту. Непривычно прямые улицы хорошо просматривались, чувствовалось, что строились они по единому плану. Но под ногами лошадей густо пробивалась трава, так что без всяких объяснений было видно, что ездят здесь нечасто. Карета проезжала мимо маленьких и больших домов, среди которых много было каменных, некоторые больше походили на дворцы. Но эти хоромы по большей части пустовали. Всё это было так одинаково однообразно, что стало полной неожиданностью увидеть строящийся очередной дворец. Здесь жизнь ощущалась, хотя работающих людей было немного.