Наследница (СИ)

День проходил в хлопотах. Гжесь тоже отправлялся на бал. Вслух он отзывался обо всей этой подготовке и о самом вечере пренебрежительно, изо всех сил стараясь всем своим видом показать, что всё это его нисколько не задевает, и «вообще ничего особенного не происходит». Но тем, кто хорошо его знал, было заметно волнение и некоторая неуверенность юноши. Элен вела себя спокойно, без особых эмоций, хотя охотно и быстро исполняла всё, что от неё требовали. Но после второго завтрака она вдруг погрустнела, ушла к себе в комнату и сидела там, никого не впуская, пока не пришёл пан Янош, вызванный обеспокоенной пани Марией. Ему Элен открыла и сама объяснила дяде перемену своего настроения.
— Я представила себе, что в этот день могла бы войти в зал рядом с отцом. Почему всё так несправедливо? Только ты, дядя Янош, не подумай обо мне дурно. Я очень люблю тебя, но…
— Я всё понимаю, Элен, — мягко ответил Янош. — Ты пережила столько горя и тягот… Но сегодня такой светлый день! Даже природа радуется. Мне хотелось бы, чтобы ты запомнила его только счастливым. Я не смогу занять место твоего отца, да и не желаю этого. Но я так хочу, чтобы ты была счастлива! Поверь, я сделаю для этого всё, что от меня потребуется.
Элен молчала. Немного подождав, Янош, видя, что девушка ничего говорить не собирается, продолжил:
— Элен, дорогая, я искренне скорблю вместе с тобой. Ты же знаешь, что граф Кречетов был не только моим близким другом, он был для меня братом. Не проходило дня, чтобы я, глядя на тебя, не вспоминал его. Но давай сегодня в память о нём не будем предаваться унынию. Я уверен, что твой отец был бы недоволен и мной и тобой, если бы увидел тебя в день твоего первого бала в слезах. Он, наверное, хотел бы видеть тебя самой красивой и весёлой в этот день.
— Но никогда не увидит, — тихо ответила Элен. — Никогда. Боже, какое ужасное слово. Я никогда не увижу отца. Никогда не увижу брата, — голос Элен упал до шёпота. Она сидела, сложив руки на коленях ладонью к ладони, и смотрела прямо перед собой. В никуда. Но слёз не было.
Пан Янош сделал слабую попытку возразить ей, мол, почему же она хоронит их обоих? Никто мёртвыми их не видел, значит, они могут быть живы. Элен покачала головой:
— Не надо, дядя Янош. Я слышала ваш разговор с паном Кветковским тогда, в саду. Вы разговаривали в беседке с ним, — Элен споткнулась и нервно дёрнула плечом, но быстро взяла себя в руки, — а я была неподалёку и всё слышала. Тогда-то я и поняла, что отца и брата нет в живых, поняла не головой, а… сердцем что ли. Это было какое-то прозрение. Как будто в одну минуту закончилось детство с его наивными радостями, — голос Элен был спокойным, как будто пришло странное безразличие. Ей казалось, что весь разговор — и слова дяди, и её собственные — она слышит как бы со стороны. — И я впервые поняла, что все мои надежды на встречу — детские глупые грёзы. Мне было проще считать, что мы просто потерялись с ними, что когда-нибудь они найдут меня. Но это невозможно. Вы сами об этом сказали. До того момента я просто не хотела задумываться над своими воспоминаниями, боялась. А после ваших слов всё встало передо мной так чётко, как будто случилось вчера… Отец упал первым, я видела, как он, безоружный, шагнул вперёд под удар сразу двух шпаг. У Алена в руке был нож, который мне удалось незаметно вложить ему в руку, но что он мог сделать против пятерых? Он крикнул мне, чтобы я спасалась, а сам… упал прямо на лежащего отца. Его сорочка была вся в крови… Я увидела всё это вновь, и тогда, именно в тот момент, поняла, что осталась одна… Единственная из нашей семьи… Да и то считаюсь умершей, — горько улыбнулась она.
Для пана Яноша картинка, наконец, сложилась. Он, поражённый внезапным откровенным рассказом и объяснением давних её слёз, после которых она долго болела, молчал. Потом присел с ней рядом на кровать, обнял и стал, как маленькую гладить по голове.
— Милая, дорогая моя, каково же тебе пришлось! Почему ты тогда же не пришла ко мне? Мы бы с тобой всё обсудили, поговорили бы обо всём. Хочешь, мы с тобой потом съездим в Россию, к тебе на родину? Я и сам хотел бы поклониться памяти моего друга и брата. Только скажи, и я всё устрою. И не бойся, никто не узнает, кто ты на самом деле.
 
— А что это изменит? Отца и Алена не вернуть, да и могил у них нет. Только мамина…
— Хорошо, если не хочешь — не надо. Давай съездим в православную церковь. Не в молельный дом, а в настоящий храм, и закажем панихиду. Только не нужно так изводить себя, особенно сегодня, в такой день. Ладно?
— Я не знаю, смогу ли… Прости, дядя Янош. Но как же я буду веселиться, когда… можно мне остаться дома?
Видя, что ситуация выходит из-под контроля, зная характер воспитанницы, которая будет делать только то, что считает правильным, Янош понял, что нужно предпринять что-то необычное, что удивит и заденет Элен. И дело здесь было не в срывающемся вечере. Нельзя было допускать, чтобы она продолжала сидеть и горевать, жалеть себя, это вполне могло опять закончиться лихорадкой. Вот этого Янош никак не желал! Но что придумать? Посмотрев на поникшую, непривычно безвольную фигуру воспитанницы, он вдруг подумал, что ей сейчас хорошо было бы разозлиться. Вот оно — решение! Он встал и заговорил внезапно резким голосом, хотя и негромко. Это было так неожиданно, особенно после его мягких слов и сочувствия, что Элен вздрогнула. Каждое его слово теперь словно хлестало её по склонённым плечам.
— Никогда не думал, не мог себе представить, что ты вот так внезапно можешь сломаться. Ты, которая всегда буквально верёвки вьёшь из других людей, добиваясь желаемого! Неужели ты думаешь, что твой отец не видит тебя сейчас? Лучше подумай о том, как были бы довольны его убийцы, узнав о твоём состоянии! Они глумились бы над твоей скорбью и печалью, им было бы приятно сознавать, что, оставив в живых, они обрекли тебя на такие страдания. Я думал, что в тебе больше крови русской графини. Видимо, я ошибался.
Последнее он мог бы и не говорить. Элен больше не смотрела пред собой. Её взгляд обжигал — столько в нём было боли и гнева. Она всё так же молчала, но молчание стало другим, в нём чувствовалась угроза. Пан Янош заметил перемены и, боясь сделать неверный шаг, нарушив то, чего смог добиться таким необычным способом, круто повернулся и вышел.
Вернувшись в кабинет, где его ожидал Войтек, Янош вкратце рассказал ему, что собственно произошло с Элен, и что им предпринято.
— Так что теперь можно только ждать, что будет дальше. Элен непредсказуема, сам знаешь. Хочу надеяться, что она, разозлившись на меня, выскочит из состояния безнадёжности.
Примерно через час Элен постучала и вошла к ним в кабинет. Внешне она была совершенно спокойна. Ни единым жестом, ни одной чёрточкой лица она не выдала своих недавних переживаний.
— Ты не ошибался, дядя Янош. Пусть мне помогут одеться и закончат причёску. Я жду в своей комнате. Я буду на этом балу лучшей, — сказала, развернулась и вышла.
Пан Янош переглянулся с другом. Пан Войтек покачал головой:
— Какая будет женщина! Если сейчас, в неполные семнадцать лет, она умеет так взять себя в руки… Кому-то достанется дивная жена! Только крутить мужем будет, как хочет.
— Могла бы, очень даже просто могла бы. Но не станет. Что-то другое ей нужно. А вот что — пока не пойму, — ответил Янош.
Когда перед самым отъездом Элен вошла к пану Яношу, узнать её было трудно. Тёмные волосы, свои и накладные, уложенные локонами, подняты наверх и закреплены так, что сзади получался целый каскад блестящих прядей. Впереди причёску украшал драгоценный венчик: жемчуг тускло светился между золотых лепестков оправы. Длинные серьги повторяли мотив венца, но были дополнены бирюзой. Такое же бирюзово-жемчужное ожерелье, соединённое золотыми цветами, лежало на груди, почти на краю низкого декольте с отделкой из белых кружев. Огромные синие глаза как будто светились на бледном от пудры лице. Полоска из тёмно-синего бархата на шее ещё больше оттеняла эту бледность. Из такого же глубоко синего бархата были выполнены букетики цветов, закрепляющие лиф платья спереди. Распашное платье из мягкого голубого шёлка тускло мерцало украшавшими его край по линии запаха мелкими жемчужинками, дополняющими белый шёлк вышивки. Такая же вышивка, только синяя, была видна на подоле нижнего платья из белого материала. Белые рукава, узкие у плеча, расширялись книзу, заканчиваясь несколькими рядами кружев. У локтя ткань была подхвачена синей бархатной лентой того же цвета, что и на шее. Сзади, начинаясь прямо от линии ворота, мягкими складками ниспадал шлейф. Наряд дополняли тонкие белые перчатки и веер из перьев белой цапли. Два таких же пера венчали причёску.