Царь нигилистов 5 (СИ)

— Конечно, — сказал учитель, — а жидкие металлы бывают?
— О, господи! Как я мог забыть! Ртуть же!
— Да!
— Я всё вспомнил? — спросил Саша.
— Нет, но всё равно отлично!
— Цезий? — предположил Саша.
— А вот теперь фантазируете, — заметил преподаватель, — такого металла нет.
«Пока нет», — подумал Саша.
И всё-таки написал его в список, но вычеркнул тоненькой чертой, чтобы не мешала читать название.
— Что же я забыл?
— Хром, иридий и бериллий.
— А! Позор какой! — отреагировал Саша.
— Вы про них тоже знаете?
— Да, хотя плохо представляю, как выглядят бериллий с иридием.
— Я на следующую лекцию принесу, — пообещал Ходнев. — И ещё вы забыли стронций.
— Он известен? — поразился Саша.
— Странно вы спрашиваете, — заметил преподаватель. — Вы о нём тоже знали?
— Да, я читал химическую энциклопедию.
И подумал, стоит ли на всякий случай попросить не приносить радиоактивный стронций? Ладно, проблемы по мере поступления.
А ведь много знают!
И ради эксперимента дописал в список: «рубидий, технеций, таллий и радий».
— Опять фантазируете, — заметил Ходнев.
— Понятно, — сказал Саша.
И вычеркнул тоненькими чёрточками.
— Алексей Иванович, вы их запишите куда-нибудь себе, — попросил Саша, — а то вдруг всплывут. Я где-то слышал эти названия.
— Вы действительно предсказали пленение Шамиля? — напрямую спросил химик.
— Да, было дело, — кивнул Саша, — в прошлом году.
Ходнев вынул записную книжку и переписал к себе названия «несуществующих» элементов.
— А обозначения их помните? — спросил он.
— Не все, — признался Саша.
И написал после каждого металла то, что не забыл со школы: «Li, Na, K, Mg, Mn, Fe, Cu, Zn, Au, Ag, Pt, Ti, Mo, Ni, Co, Wo, U, Pb, Ol, Os, Al, Hg, Xr, Ir, Be, Sr».
И прибавил к «несуществующим»: «Rb, Tn, Ta, Ra, Ze».
Честно говоря, в последних был уверен меньше всего.
Протянул тетрадь Ходневу и скромно заметил:
— Химия никогда не была моей сильной стороной.
— О, да! — хмыкнул преподаватель. — Что же тогда с математикой! Заранее завидую Остроградскому.
И исправил в олове «Ol» на «Sn», в хроме «X» на «C», а «Wo» заменил на «Tu».
— Ну, вот видите, — потупил глаза Саша.
А про себя восхитился: «Кажется у них и обозначения почти современные!»
— А почему ртуть так странно обозначается? — спросил учитель.
— Гидраргирум, она как-то связана с водой. Не помню, как.
— Просто «жидкое серебро», — объяснил Ходнев.
— А, да! Аргентум же!
Ходнев не знал, что великих князей не учили латыни и потому не удивился.
Зато его лицо приобрело хищное выражение, означающее у преподов: «Вот сейчас точно завалю». Он усмехнулся в усы и чуть не потёр руки.
  
Глава 17
 
— А знаете ли вы, Александр Александрович, что такое «гомологические ряды Петтенкофера»?
— Что? — переспросил Саша.
Ходнев повторил.
Кажется, какие-то гомологические ряды были в органической химии, но Саша её не помнил напрочь.
— Не знаю, — вздохнул он, — я же говорил, что у меня плохо с химией.
— Петтенкофер показал, — объяснил Ходнев, — что атомные веса некоторых элементов отличаются друг от друга на величину, кратную восьми, и высказал предположение, что элементы являются сложными образованиями каких-то более мелких частиц.
— Понятно, — кивнул Саша, — я запомню.
Ему очень хотелось посоветовать записать элементы с кратными весами в столбик, но он решил не отнимать у Менделеева честь открытия знаменитой таблицы. Близко они к ней подобрались!
Даже догадываются, что у атома есть внутренняя структура!
Учитель и ученик расстались очень довольные друг другом. Теперь у Саши был полный список известных здесь металлов.
11 сентября царь отправился в путешествие по России.
Великие князья проводили папа́ и тут выяснилось, что немецкий будет преподавать господин Вендт, причём на немецком. Это был очередной аккуратный немец средних лет, который уже преподавал Володьке.
«Ладно, это, наверное, правильно», — думал Саша. Он ещё помнил, как в Перестройку все гонялись за словарём Хорнби, где английские слова объяснялись по-английски.
 
Но педагогические новации этим не ограничились. Ибо преподавание географии и всеобщей истории тоже перешло к Вендту, который владел русским языком примерно на уровне Гримма, то есть почти никак.
География и история естественно была на немецком.
Началось с географии, из которой Саша понял, что она кажется физическая, а не политическая. А также отдельные слова: ну, там, река, гора, лес.
Но с историей была полная катастрофа, ибо он не понял почти ничего.
Элитная школа с преподаванием ряда предметов на немецком языке всё-таки его догнала. И он остро почувствовал себя человеком из народа.
Володька злорадствовал, ибо жил в таком режиме уже года три.
Можно было, конечно, просто отсидеться на непонятных уроках, но Саше претила бесполезная потеря времени, ибо:
1) жизнь коротка;
2) он член императорской семьи, а революция не за горами.
Он бросился к мама́.
— Август Фёдорович говорит, что ты вполне готов слушать географию и историю на немецком, — сказала мама́, — просто ленишься.
— Когда я последний раз ленился! — воскликнул Саша.
— Не ленишься в том, что тебе интересно, — сказала мама́, — Но иногда надо сделать над собой усилие.
— Но я не знаю немецкого! — возмутился Саша.
— Август Фёдорович говорит, что знаешь достаточно.
Гримм, значит. Ну, да, не стоило демонстрировать окружающим (то есть Володьке и Гогелю) вопиющее незнание английского Гриммом.
Тем временем Саше пришло письмо от Пирогова с рассказом о том, что Склифософский прислал бактерии из гноя и мокроты больных воспалением лёгких, и что по его чертежам сделали термостат. И что соскоблили плесень в отделении гнойной хирургии и пытаются вырастить.
Саша предложил назвать первые стафилококками, а вторые пневмококками, но просто не мог не излить душу по поводу немецкого.
Ответ от Николая Ивановича пришёл к концу сентября.
'В 1828 году при Дерптском университете открылся институт, куда направлялись наши выпускники для подготовки к профессорскому званию, — писал Пирогов. — Из Петербурга, Москвы и Харькова. После экзамена в Санкт-Петербургской Академии наук и ваш покорный слуга был туда командирован.
Профессора наши были из прибалтийских и германских немцев, так что все лекции нам читали на немецком языке.
Товарищ мой, с которым я делил комнату, Фёдор Иванович Иноземцев, будущий профессор Московского университета и блестящий врач, говорил мне, что на первой лекции понял ровно одно слово «zwischen» (между) и то по соображению.
Фёдор Иванович был лучшим из нас, остальным приходилось ещё тяжелее.
Но все свободное время мы посвящали немецкому и, наконец, достигли успехов'.
«Ну, да! — подумал Саша. — Зажравшимся принцам создают совершенно тепличные условия. Целый год учили немецкому прежде, чем читать на нём лекции. Не то, что бедным людям из народа, вроде дворянина Пирогова».
И Саша понял, что от участи тратить всё свободное время на немецкий он не отвертится.
Решение проблемы оказалось не таким уж сложным: он уговорил присутствовать на лекциях Гогеля, который работал переводчиком и правил его полные ошибок записи на немецком, а Саша снабжал каждую лекцию колонкой новых немецких слов с русскими значениями.
Никса, Саша и Володя обедали вместе. За обедом разрешалось говорить только по-французски, по-немецки или по-английски, а кто заговорит по-русски, должен был заплатить пятачок в пользу бедных.
То и дело кто-нибудь ошибался, и по тарелке звенела очередная штрафная монета под дружный смех присутствующих.
Саша предпочитал английский и ошибался меньше всех.
— Та-ак, — наконец, протянул Никса, — Сашка, между прочим, тебе немецкий надо учить. Я тебе приказываю говорить только по-немецки.