"Фантастика 2025-48". Компиляция. Книги 1-23 (СИ)

Тем же вечером я постучался в двери небольшого домика, такого же, как тот, в котором поселили меня. Идя к Джуде Бенджамину, я ожидал увидеть сгорбленного, седобородого старичка-еврея с неизбывной мировой грустью в темных глазах… Но, когда дверь открылась, я увидел человека, которому я бы дал от силы лет пятьдесят — на самом же деле мистеру Бенджамину было уже шестьдесят шесть.
  
— Марк Твен, разрази меня гром! — воскликнул мистер Бенджамин, увидев меня. — Слышал, слышал, что вы прибыли в наши края! Заходите, заходите, я так рад вас видеть!
И практически раздавил мою руку в своей.
Я прошел внутрь домика, где Джуда усадил меня в кресло и налил мне чего-то очень вкусного.
— Белый сухой портвейн от Тейлора, сэр! — гордо сказал он. — Ни у кого в Гуантанамо его нет, а у меня есть… Я сумел договориться о доставке его на Флореш, а оттуда сюда, в Гуантанамо. Долорес, принеси, пожалуйста, нам чего-нибудь поесть!
Девушка, которая появилась в дверях кухни, заставила меня непроизвольно открыть рот. Грациозная, сероглазая, с черными как смоль волосами и чуть смуглой кожей, но без единой негроидной черты на ее прекрасном лице. Она обворожительно мне улыбнулась и поставила перед нами на стол поднос с фруктами, сыром и ветчиной, сказав с бесподобно милым акцентом:
— Джентльмены, я как раз готовлю ужин — мистер Твен, вы не откажетесь поужинать с нами?
— С превеликим удовольствием, мисс… — ответил я.
— Долорес. Долорес Ирисарри, — представилась девушка.
— А меня зовут Сэм Клеменс, — сказал я, — Марк Твен — это мой литературный псевдоним. Так речники на Миссисипи, где мне пришлось поработать в юности, называют глубину в два фатома, или двенадцать футов.
Та еще раз улыбнулась, сделала реверанс и ушла обратно на кухню. Бенджамин посмотрел на меня с чуть виноватой улыбкой.
— Мистер Клеменс… — нерешительно произнес он.
— Зовите меня Сэм, мистер Бенджамин, — ответил я.
— Тогда для вас, Сэм, я — Джуда, — согласился мистер Бенджамин. — Мистер Клеменс, вы, наверное, слышали, что я женат, и брак мой в последнее время даже стал более или менее счастливым. Но это, наверное, потому, что видимся мы редко, и только в Париже. Долорес — племянница помощника Родриго де Сеспедеса — и с ней я впервые понял, что такое настоящий уют. Когда идешь домой и знаешь, что не будет ни скандала, ни очередных неожиданностей, а всего лишь любовь и уют. А еще она очень умна, я с ней могу говорить и о работе, и об истории, и даже на юридические темы. Я хочу сделать ее первой женщиной-юристом Юга. Многие, конечно, шепчутся за моей спиной, а некоторые даже и пеняют мне, мол, старый развратник, еврей-изменщик…
— Очаровательная женщина… — задумчиво произнес я. — Если вы с ней счастливы, а она с вами, то я не вижу причины вас осуждать.
Джуда посмотрел на меня и вдруг еще раз пожал мне руку — если б я знал об этом его желании, то, возможно попробовал бы ее вовремя убрать за спину — все-таки сила его руки была неимоверной… С другой стороны, я понял, что он мне определенно нравился. И тогда я предложил тост:
— Давайте выпьем за вас с Долорес!
Мистер Бенджамин неожиданно стал серьезным.
— Нет, Сэм, — твердо сказал он, — за это мы еще успеем выпить. Первый тост — за наш с вами многострадальный Юг!
После того, как мы выпили, я оценил вкус прекрасного вина, а потом произнес:
— Джуда, не могли бы вы уделить мне несколько минут перед обедом и рассказать о себе, о том, как вы бежали в Англию, а еще про ваши планы на будущее, для статьи в нашем «Южном кресте»?
Джуда внимательно посмотрел на меня, вздохнул и начал рассказывать. Говорил он четко, лаконично и весьма занимательно — я слушал его раскрыв рот, боясь пропустить хотя бы одно слово. Рассказанное им, пусть не столь хорошо мною изложенное, вы можете прочитать в моей статье в первом номере «Южного креста».
Но больше всего меня поразила история о том, как он тогда бежал с Юга, когда все остальные твердо решили положиться на обещания янки. Я вдруг с удивлением обратил внимание на то, что и сам я про себя обзываю всех северян так, хотя, конечно, настоящие янки — это жители Новой Англии и Коннектикута, в частности те, среди которых я прожил последние несколько лет…
— Ну, я и подумал тогда, что слишком уж моя физиономия всем знакома, — рассказывал мистер Бенджамин, — ведь мой портрет зачем-то поместили на двухдолларовую бумажку, как я и не сопротивлялся этому… Ведь меня вполне могут опознать и, возможно, выдать янки. Ну, я и нашел выход. Моим кузеном был цирюльник в Аббевилле в Южной Каролине, последнем оплоте Юга. Вот я ему и говорю: «Сэм (его зовут так же, как и тебя), постриги меня так, как сейчас стригутся во Франции». А он мне и отвечает: «Так откуда я знаю, как они там ходят…»
С грехом пополам нашли мы французский журнал пятилетней давности. Он положил его перед собой и начал меня стричь меня. И постриг — выбрил все, кроме бакенбардов, и одежду почти такую же нашел — его тесть работал старьевщиком там же в Аббевилле… Я на радостях оставил ему почти все деньги. А он мне еще все говорил, мол, ты что, дурак — тебе они больше будут нужны. И все удивлялся — дескать, ерунду ему говорили, что все евреи скупердяи… Пришлось сложить все в узелок и оставить ему записку, что, мол, пусть возьмет себе все это и передаст часть другой моей родне.
Оставил я себе ровно столько, чтобы до Англии добраться — там-то, как мне казалось, я всяко встану на ноги… Купил билет третьего класса на юг, во Флориду. Когда со мной хотели заговорить в поезде — отвечал по-французски, мол, «же не парль па англе» — не говорю по-английски…
А когда напротив меня устроился мулат из Луизианы, у которого французский был родной, тот мне сразу сказал, мол, сразу видно, что ты не наш, а француз из метрополии, у нас говорят не совсем так… Конечно, зря я тогда в Париже переучивался с луизианского диалекта на парижский.
Уже во Флориде, на подходе к станции Монтичелло, я услышал, что на следующей станции — Мадисон — стоят янки и всех пассажиров проверяют. Ну, я и сошел в Монтичелло, купил там лошадь и отправился к Арчибальду Мак-Нилу, которому тогда принадлежала плантация Гэмбл в Эллентоне. Я его лично не знал, но был наслышан о нем. Мак-Нил был контрабандистом, ходил часто то на Кубу, то на Багамы, а после начала войны стал патриотом и поставлял армии оружие и боеприпасы, купленные то у испанцев, то у англичан на Багамах. Не забывая, конечно, и о себе. Приезжаю я к нему, подумав про себя, что, мол, возьмет он — и сдаст меня янки. А тот, увидев меня, обрадовался и сказал:
— Мистер Бенджамин, добро пожаловать!
— Капитан Мак-Нил, вы меня сразу узнали… — удивился я.
— Работа у меня такая, знаете ли… — ответил Мак-Нил. — Думаю, большинство из ваших знакомых вас точно бы не узнали. А для меня, хоть и побрились вы, и постриглись, а все равно выглядите, как двухдолларовая бумажка! Вам куда — на Кубу или на Багамы?
— На Багамы… У меня есть кое-какие деньги.
— Договорились. Возьму по-божески — все-таки не каждый день видишь члена нашего правительства… И вот еще что… Есть вероятность, что нас все-таки остановят — поэтому вы будете официально Мозесом Розенбаумом — коком на моем корабле. Не бойтесь, работать вам не придется, у меня есть другой кок…
При проходе через Флоридский пролив нас и правда остановили, но увидев, что корабль везет груз табака, решили отпустить, хотя один матрос-янки сказал, узнав, что я еврей:
— Первый раз в жизни вижу еврея, который занимается физическим трудом.
Так мы добрались до Нассау — это на Багамах. Но там меня наотрез отказались пускать на корабли, идущие в Англию, сообщив мне, что они боятся, что таким образом какой-нибудь высокопоставленный южанин бежит от правосудия янки, и если это станет известно янки, то у них будут проблемы. И я вместо этого пошел в Гавану. Денег оставалось очень мало, и я нанялся кочегаром — таким образом, я и на самом деле стал евреем, занимавшимся физическим трудом…