"Фантастика 2025-48". Компиляция. Книги 1-23 (СИ)

Парень довольно усмехается — я позволил ему ощутить превосходство.
— Ну-у, допустим, есть один флэт, — тянет он. — Но всякому джанку там не рады. Это не просто сквот, это, едрить его, арт-пространство. За бухло или вещества вас сразу кикнут, то есть выкинут на мороз. Хавчик весь в общак. Гадим в отведенных местах. Внутри — мир, дружба, жвачка, общаемся конструктивненько, не токсичим. Если вы пиплу не понравитесь — попросим на выход, без обид. Согласны?
  
Мы с девицей хором киваем.
— Меня Джон зовут, — представляется парень.
Ванька, значит. Ну ладно, я так тоже могу:
— Очень приятно. Алекс.
— А я Зойка, — девушка отчего-то смущается и чуть краснеет.
— Будешь, значит, Зоуи, — снисходительно говорит Джон. — У нас тут не колхоз.
— Зо-оуи, — обрадованно тянет девчонка. Иностранное имя кажется ей чем-то ужасно крутым.
Джон решительно устремляется в глубину развалин. Следуем за ним. Приходится внимательно смотреть под ноги, чтобы не угодить в выбоину в растрескавшемся бетоне или не напороться на арматурину, но дорогу я запоминаю.
Жилой комплекс — восемь уходящих в небо башен, четыре из них почти завершены, даже в окнах зияют осколки стекол. Мы пробираемся мимо множества строений — наверное, по проекту в них должны были располагаться детский сад, магазины, кафе. Остовы зданий громоздятся, как скелеты выброшенных на берег китов. Всюду грубо нарисованные теги и похабные картинки. Ветер свистит в пустых оконных проёмах. Под ногами хрустят обломки строительных лесов, словно кости, поросшие травой и подернутые плесенью.
То тут, то там скользят фигуры людей, одиночные или парами. Но где же те тысячи, о которых говорил Леха? Прячутся по темным сырым углам, как вампиры?
Джон останавливается перед гладкой бетонной стеной:
— Нам сюда.
У него что, Дар к левитации? Ну а нам-то с Зоей как быть? Но Джон ставит ногу в неразличимую с первого взгляда выбоину, хватается за чуть выступающий бетонный блок, подтягивается, залезает на второй этаж, и громко шепчет:
— Давайте мне шмот и поднимайтесь сами.
Следуем за ним. Если знать, что подъем здесь, взобраться по стене не так уж сложно. Идем по сырому коридору, затем снова лезем на этаж выше, пробираемся через ржавую трубу, потом поднимаемся по лестнице без перил. Здесь есть остекление, но окна разбиты, изрисованы и облиты краской. Между оконных рам — пустые бутылки, фантики, бычки, шелуха от семечек.
Наконец пространство меняется: на стенах уже не схематично намалеванные половые органы и матерные надписи, а граффити с некоторой даже претензией на художественность. Взгляд цепляется за лозунги: «Москва — оплот русского капитализма. Она никогда не восстанет». «Не верь людям на улице». «Твоя задача — оспорить культурную гегемонию буржуазии». Однако. Здесь отметились идейные деятели. Даже полы относительно чистые — по крайней мере кто-то убрал строительный мусор.
Сквот оказывается лежбищем, занимающим несколько комнат. На полу хаотично валяются коврики, одеяла, спальники, люди… Здесь тепло, работают обогреватели — хиппи удалось подрубиться к городской проводке.
— Пиплы, у нас новая кровь, — объявляет Джон.
Кто-то вяло машет рукой, и на этом наше включение в сквот заканчивается.
  
Глава 8
 
Ловцы снов. Часть 3
 
Жизнь хиппи в основном состоит из безделья. Кто-то читает бумажную книгу, кто-то плетет браслеты из цветных нитей и бисера — их называют фенечками — кто-то бренчит на расстроенной гитаре. Я тихонько приземляюсь в уголке и наблюдаю. Здесь около полусотни человек, точнее сказать сложно — люди постоянно приходят и уходят.
Подмечаю, однако, что анархия здесь кажущаяся: всем тихонько заправляют несколько теток. Одна из них выгнала пьяного, другая неназойливо распределяла задания на завтра. Я подписался починить водопроводную трубу. Предлагали еще отправиться собирать еду по помойкам, но я быстро отказался — не хватало только встретить кого-то из знакомых, всю жизнь будут подкалывать, и замучаешься объяснять, что был агентом под прикрытием.
Кто-то постоянно выносит мусор и наводит некое подобие чистоты. В отсеке, отведенном под туалет, красуется надпись «Не один живешь, для кого-то еще это — последний дом». То есть тут элита, так сказать, бомжацкого мира.
Подлавливаю в коридорах сперва одну, потом другую тетку из заправил и спрашиваю обеих: «Скажи как есть, что ты помнишь о девушке по прозвищу Элли, вот фотография». Ничего нового — пришла, пожила пару дней, ушла. Общалась с… здесь перечисляют пару-тройку десятков имен, больше похожих на собачьи клички. Со всеми, в общем. Чтобы допросить через «скажи как есть» каждого, мне придется задержаться в бомжатнике на пару недель, и не факт, что нужный человек все еще здесь.
Краем глаза присматриваю за глупышкой Зоей. Нет, не то чтобы я чувствовал за нее ответственность из-за того, что мы вместе пришли — она попала бы сюда и без меня. Но ведь Зоя, как и Алина, наивная девушка без жизненного опыта. Если Алину и правда похитили с какой-то целью — есть ненулевая вероятность, что с Зоей попытаются проделать то же самое.
К вечеру на флэту собирается под сотню вписчиков. Становится тесно и душно. Поисковый отряд приносит еду со свалки — такой способ питаться называется фриганством. Умом я понимаю, что просроченными на пару недель консервами не отравишься, но все равно брезгую, несколько дней можно продержаться и на шоколаде.
Люди здесь разного возраста — от сбежавших из дома подростков до пенсионеров, которых лохотронщики лишили квартиры. Есть и те, кто пошел в свободные художники по идейным соображениям, но таких немного — большинство загнала сюда нужда. Некоторые днем уходили на работу — в коридорах появились курьерские самокаты. Пожалуй, не буду больше заказывать пиццу с доставкой — мало ли где ночевал курьер, который держит ее в руках.
Ночь коротаю в холодном коридоре — нет никакого желания спать в комнате, набитой пусть и пытающимися сохранять человеческий облик, но все же бомжами. Наудачу опрашиваю раз в три часа случайных людей, перехватывая их по дороге в туалет. Бесполезно. Алину они искренне не помнят — мало ли кто тут тусуется… Везет только на третий раз — пожилая женщина вспоминает, что Алина была грустной и много плакала. Ничего удивительного в этом нет — здесь многие плачут.
Под утро испытываю серьезный соблазн плюнуть на эту авантюру и пойти домой. Принять горячий душ, пожрать по-человечески, поспать в чистой постели. Ну что я здесь найду, кроме вшей или еще какой заразы? На этом флэту десятки людей, все приходят и уходят, когда вздумается. Алина могла свалить отсюда куда угодно, вообще никому ничего не сказав. У меня даже договора на ее поиски нет, я никому ничего не должен…
Но что если пропала здесь не только Алина? Эту девушку разыскивает настырный отец, а сколько в этом и других сквотах подростков и молодых людей, которых, если они пропадут, вообще никто не хватится? Дети алкоголиков и маргиналов — легкая добыча для любой мрази. Раз уж я решил два дня посвятить поискам, надо на поиски их и потратить.
Утром иду в подвал ремонтировать водоотвод, как обещал. Руки у меня растут из правильного места — с детства мелким ремонтом по дому занимался сам. Тетки выдают мне разрозненные инструменты из разных наборов, и два часа спустя напор чуть ржавой, зато совершенно бесплатной — украденной у города, если уж честно — воды восстанавливается. Возвращаюсь на флэт наблюдать жизнь сквота.
Патлатый Джон времени даром не теряет — вовсю ухлестывает за курносенькой Зоей.
— А я в швейный техникум поступать хочу, — рассказывает Зоя. — Там общагу дают и вроде стипуху платят, а учебой шибко не грузят, еще подработать можно.
— Кри-инж какой, — лениво тянет патлатый пижон. — Шарага, фе. Жизнь, бэйб — это панк-рок!
— А чего такое панк-рок? Музон такой?
— Видишь ли, Зоуи, панк-рок — не просто музыка, — вещает парень, строя сложные щи. — Это бунт против пустоты. Он звучит как обещание о завтрашнем дне, написанное на порванном флаге будущего.