В поисках правосудия: Арест активов

— Конечно же, нет! Это российское правительство, которое...
Майкл поднял руку, прерывая меня.
— Билл, вы должны понять, что в этой комнате людей не будет, там только манекены. Они могут улыбаться, кричать или шептать. Это не беседа, и вы здесь не для того, чтобы кого-то в чем-то убеждать. Вы здесь для того, чтобы правдиво отвечать на вопросы, и не более того.
— Значит, ответ — «нет», — сказал я.
— Правильно. Самое главное: если они задают вопрос, на который вы не знаете ответа, просто скажите: «Я не знаю». Не пытайтесь им помогать. Неважно, будете ли вы выглядеть умным или глупым, это не повлечет за собой никаких юридических последствий. Если вы начнете рассуждать или спорить, это прямой путь к неприятностям.
Я внимал всем его советам и подсказкам. К концу дня я был готов настолько, насколько это вообще было возможно.
Утром я встретился с Майклом в его офисе, и оттуда мы пешком пошли на площадь Рокфеллера, 30. Это недалеко, и именно там должен был проходить допрос. Мы поднялись на лифте на 45-й этаж, где нас встретили и проводили в большой конференц-зал со столом в форме подковы. Мы пришли первыми. Майкл сказал, что я должен буду сидеть в верхней части подковы, напротив видеокамеры, установленной в конце помещения. Провода пересекали стол, а слева от меня стоял открытый ноутбук, при помощи которого должна была вестись прямая трансляция неизвестно куда.
Вскоре пришел Пол Монтелеони с еще одним прокурором из Южного округа. Оба сели рядом с Майклом.
Команда юристов «Превезона» пришла в 9 утра. Надутые, как индюки, от собственной важности и уверенности в победе.
Пока партнеры рассаживались на отведенные им места на своей стороне стола, младшие юристы и помощники вносили коробки с документами, складывая их вдоль стены, после чего они удалились в смежную комнату, откуда смотрели допрос по видео. Юристов было около двух десятков из двух разных контор. Я подумал, что только этот день обойдется «Превезону» в несколько сотен тысяч долларов.
Странно, но Джона Москоу среди них не было. Проводить допрос было поручено его коллеге, Марку Цимроту.
Процесс начался, и я был приведен к присяге. Но прежде чем Цимрот смог задать свой первый вопрос, Майкл спросил, смотрит ли видеотрансляцию кто-нибудь еще, помимо адвокатов в соседней комнате? Цимрот заерзал, но признал, что есть еще «люди, которые смотрят». Он назвал Дениса Кацыва и его адвоката Наталью Весельницкую, которые смотрели прямую трансляцию в Москве, а также юриста по недвижимости «Превезона» в Бруклине.
Майку это очень не понравилось: ведь если этот допрос транслировался в Москву, то смотреть мог кто угодно.
— Вы можете доподлинно ответить, кто именно смотрит трансляцию? — спросил он.
Цимрот ответил язвительно:
— Отсюда — не могу.
Я был уверен, что некоторые официальные лица в Москве тоже смотрят. Я живо представил себе группу эфэсбэшников, устроившихся с попкорном в кабинете на Лубянке в предвкушении зрелища.
Майкл попросил занести свое возражение в протокол, но этого было недостаточно, чтобы остановить трансляцию. Пришлось продолжить.
Как и предвидел Майкл, Цимрот передал мне заявление, которое я подал в прокуратуру Нью-Йорка.
— Вы узнаете этот документ?
Я взял его в руки и медленно стал пролистывать и проверять каждую страницу. В комнате стояла гробовая тишина, все ждали. Это не заняло двадцати минут, но всё равно было приятно осознавать, что их время убегает в песок.
Когда я наконец подтвердил, что это действительно та самая жалоба, которую я подал, Цимрот начал с вопросов по приложениям к ней.
— Что это за документ? — спросил он, показывая выписку российского банка.
Поскольку я не знаю русского, я сказал:
— Я не знаю.
— Вы не знаете?
— Нет.
— Вы передали ее прокурору США?
— Да.
— Вы объяснили это прокурору США?
— Нет.
— Что вы сказали прокурору США об этом документе?
— Ничего.
Мне нравилось отвечать односложно.
 
— И вы понятия не имеете, кто создал этот документ?
— Нет.
Цимрот понял, что так он далеко не уедет, и в итоге сфокусировался на том, каким образом мы смогли получить документ, подтверждающий совместное путешествие Дмитрия Клюева с эмвэдэшником Павлом Карповым на Кипр.
— Откуда у вас данные о поездках? — спросил он.
— Мы получили их из анонимного источника в Москве, — ответил я.
— И кто же ваш анонимный источник?
Поскольку со всеми источниками в России разговаривал Вадим, я не знал ни кто они, ни их имен, ни как с ними связываться, ни где они живут или работают.
— Я не знаю.
Такого вопроса я боялся больше всего, поскольку ответ на него мог стоить человеку жизни. Но я действительно не знал.
Цимрот был настроен скептически:
— Мы не знаем имени, мы не знаем адреса, мы не знаем, кто это, мы не знаем, где [Вадим] взял документы, и мы не знаем, настоящие ли это документы, так?
— Я не знаю.
В течение дня я произнес «я не знаю» в различных вариациях более сотни раз и, наверное, выглядел полным идиотом, но, как сказал Майкл, я не собирался никого впечатлять. Я просто постоянно напоминал себе: в этой комнате нет людей, только манекены.
Примерно через два часа этой тягомотины Цимрот начал иссякать. Не помогло и то, что его одновременно бомбардировали сообщениями в ноутбуке, который стоял перед ним.
Я был уверен, что это его московские клиенты и их супервайзеры выражают ему свое разочарование.
Около часа дня мы прервались на ланч. Я шел по коридору к выходу, и к моему удивлению, навстречу мне плелся Джон Москоу. Оказалось, что он всё это время был там и наблюдал за происходящим в переполненной комнате вместе с молодыми юристами и помощниками.
Весь этот цирк, вероятно, затеял он, и всё шло не так, как он планировал.
Изобразив на лице улыбку и протянув ему руку, я сказал: «Привет, Джон». Когда мы столкнулись с ним на симпозиуме в Кембридже в 2010 году, он был само обаяние, а теперь, понурив голову, молча прошаркал мимо.
Мы с Майклом пошли в ближайший суши-бар. Я специально взял легкий обед, чтобы не расслабляться и не терять бдительность, но в то же время сохранить силы еще на пять часов этой юридической экзекуции.
По возвращении допрос продолжился. К Цимроту вернулась уверенность, и он перешел к другой теме. Теперь он хотел выяснить, в каких странах мы расследуем отмывание российских денег, связанных с делом Магнитского.
Этот вопрос был с подковыркой. Я лично участвовал во всех наших контактах с правоохранительными ведомствами и не мог ответить: «Я не знаю», потому что я знал. Честный ответ раскрыл бы кремлевским силовикам наши планы в отношении российской «прачечной» грязных денег и помог бы им сорвать расследования, ведущиеся по всему миру. Похоже, этим вопросом он достиг цели и поставил меня в затруднительное положение.
Внешне я сохранял спокойствие, но внутри всё дрожало, и только я собрался открыть рот, как вмешался Пол Монтелеони.
— Я попрошу свидетеля не отвечать на этот вопрос, так как эта информация не может быть публичной, — сказал он. Он ссылался на закон о «тайне следствия» — это означало, что любая информация, относящаяся к предварительному уголовному расследованию, не подлежит разглашению. Вмешательство Пола поставило крест на всех вопросах по этой теме. Цимрот не смог обойти его и двинулся дальше.
К вечеру его разочарование стало очевидным. Его помощники бегали туда-сюда, выискивая хоть что-то, что помогло бы ему заманить меня в ловушку. Его вопросы становились всё более нелепыми, но и это не помогало.
Ближе к концу Цимрот спросил:
— Вы были в Белом доме 14 февраля 2014 года. Это вы помните?
— Нет, — твердым тоном ответил я. Я был в Белом доме только один раз в жизни — вместе с папой в 1999-м, когда президент Клинтон наградил его Национальной научной медалью.