И приведут дороги
– Не быть тебе охотником.
– Как ты узнал, что это я? – спросила я, осторожно переступая через торчащий из земли корень – нам в отряде и одной Златы, подвернувшей ногу, достаточно.
Альгидрас отбросил траву в сторону, еще раз сполоснул руки, поднес их к лицу и, понюхав, остался доволен результатом. Затем он встал, стряхивая воду с рук.
– По шагам.
– Я хожу как-то по-особенному?
– Очень-очень громко, – усмехнулся Альгидрас.
Я улыбнулась в ответ, но тут же вспомнила, сколько волнений пережила за эту неделю.
– Куда ты уезжал?
– Нам нельзя долго одним быть, – тут же откликнулся он.
Я горько усмехнулась, понимая, что ничего не изменилось. Я могу сколько угодно изводить себя беспокойством о нем, бессонными ночами и глупыми мечтами – для него это ничего не значит. Ему просто плевать. Он готов тратить на меня свое время, только когда ему нужны ответы или взгляд со стороны. Мои же вопросы так и будут натыкаться на отговорки. Меня захлестнуло жгучей обидой. О чем я тут недавно грезила? Что у меня есть Альгидрас, я могу быть с ним самой собой, он мне поможет?.. Легковерная дура! Никого и ничего у меня здесь нет, кроме нелепой и ненужной влюбленности в человека, которому на меня откровенно плевать.
– Сейчас не время об этом говорить. Правда. – Надо же, в его голосе даже появились виноватые нотки. Да по такому актеру все подмостки мира просто рыдают!
– Ненавижу тебя! – выдохнула я, вкладывая в это слово все, что передумала о нем за последние дни. – Я неделю сходила с ума от беспокойства за тебя. Добронега сказала, что ты уехал один! Здесь война идет. Квары эти ваши проклятые лезут раз за разом…
– Я же уже гово… – начал было Альгидрас.
– Да плевать мне на то, что ты там говорил! Эта твоя дурацкая Святыня не просто чувства мне навеивает. Не знаю, как это для тебя, а я беспокоюсь! Я…
Я резко отвернулась, лишь бы не видеть его лицо. Потому что в том, как расширились его глаза, как он открыл рот, чтобы возразить, но так ничего и не сказал, как нервно потянул завязку плаща – во всем этом мое глупое сердце умудрилось увидеть взволнованность, неравнодушие, любовь до гроба и прочую чушь. И я дико ненавидела себя в эту минуту за слабость. Гораздо больше, чем его за этот растерянный вид. К тому же мое лицо горело, и я понимала, что близка к тому, чтобы позорно разрыдаться от бессилия.
– Послушай, – раздалось за моей спиной.
Я усмехнулась, осознав, что он даже имени моего не знает. И ни разу не попытался узнать за это время. Равнодушная гадина!
Резко развернувшись, я сказала:
– Злата хотела воды!
Он протянул руку, и я вложила в нее флягу. На миг мои пальцы коснулись его холодной мокрой ладони, и я невольно вздрогнула. Альгидрас не мог этого не заметить, однако сделал вид, что ничего не произошло. Он молча набрал воду во флягу, плотно закрыл ее пробкой и передал мне. Я сжала обеими руками холодную флягу и подняла на него взгляд. Вид у него и вправду был виноватый, вот только я ему больше не верила. Осталось лишь добиться того, чтобы я начала его спокойно воспринимать. Ну, это тоже поправимо. В конце концов, я еду к Миролюбу.
– Знаешь, я, кажется, нашла способ справиться с чарами твоей Святыни, – бодро произнесла я.
– Какой? – осторожно спросил Альгидрас, продолжая смотреть мне в глаза, что меня дико раздражало.
– Я выйду замуж за Миролюба и уеду в Каменицу, – улыбнулась я, хотя внутри все сжалось от одной этой мысли.
– Что? – переспросил Альгидрас, будто не понял, что я сказала.
– Ты слышал, – откликнулась я.
Альгидрас помотал головой, точно пытаясь прояснить мысли, и уточнил:
– А чем это поможет?
И вот тут я чуть не взвыла, потому что либо это были новые грани его жестокости, либо непроходимая тупость. Я даже не знала, к какому варианту склоняться.
– Поможет забыть о тебе раз и навсегда, – улыбнулась я, чувствуя, что еще пара его реплик, и я уже не смогу сдержать слез.
Он, вероятно, тоже это почувствовал, потому что шагнул ко мне и попытался взять за плечи, но я вывернулась и бросилась прочь от ручья. Тут же зацепилась за злосчастный корень и едва не пропахала носом землю. Альгидрас схватил меня и с силой прижал спиной к своей груди.
– Успокойся. Слышишь? Мы не одни здесь. Нельзя. Если кто что подумает, беда будет.
– Отпусти!
– Ты сперва успокойся.
– Отпусти! – прошипела я.
Он ослабил хватку, однако не выпустил. Я не стала вырываться, потому что поняла всю тщетность этой затеи. Вместо этого пригладила волосы, поправила душегрею.
– Мне умыться нужно! – подала я голос, потому что чувствовала, что мое лицо просто пылает.
Как я в таком виде покажусь на поляне? Ожидала, что он меня выпустит, однако он убрал лишь одну руку, повозился за моей спиной и протянул открытую флягу, которая до того болталась на его поясе. Я плеснула на руку, умылась, утерлась рукавом и, не оборачиваясь, вернула флягу.
– Пусти!
На этот раз он отпустил меня без разговоров. Я успела подняться на пригорок, когда мне в спину прозвучало:
– Это не поможет. Свадьба с княжичем. Только хуже будет. Не делай так.
– Тебе-то что? – оглянулась я.
– Я волнуюсь о тебе. Свадьбой ты хуже сделаешь!
– Пф! Волнуйся о ком-нибудь другом. Вот найди себе женщину и волнуйся. А меня оставь в покое.
– Женщина тоже не поможет. Отвлечет разве что.
– Отвлечет, говоришь? – Злость вперемешку с ревностью полыхнула во мне с новой силой.
– Я не… Я не о том… – зачастил Альгидрас. – Я хотел сказать…
– Иди! Отвлекайся!
С этими словами я направилась к поляне, по пути приметив цветок, который недавно засунул мне за ухо Горислав. Со злостью лупанув по ветке кустарника, я сбила цветок на землю. «Отвлечет это его! Подлец!»
По лицу больно хлестнула ветка, но я даже не обратила на это внимания.
Злата обрадовалась ледяной воде так, будто я принесла ей жареных рябчиков в ананасах. Добронега же встретила меня пытливым взглядом. Я прекрасно понимала, почему она так смотрит: мои щеки до сих пор пылали, а дыхание все никак не желало выравниваться. А уж сердце колотилось так, что его наверняка было слышно на всей поляне.
– Присядь-ка, дочка, – подвинулась Добронега, похлопав по бревну рядом с собой.
– Я уже насиделась, – напряженно ответила я и осталась стоять, игнорируя взгляд матери Радима. Я понимала: рано или поздно нам придется обсудить мое сегодняшнее поведение, но малодушно надеялась, что она не станет воспитывать меня при воинах.
Альгидрас появился из леса минут через пять и выглядел так, будто ничего не произошло. Я мысленно пожелала ему споткнуться и принялась расхаживать по поляне в попытках успокоиться.
Мужчины косились на меня, однако от комментариев воздерживались. Правда, когда я в очередной раз наступила на сухую ветку и та громко хрустнула, Горислав, чинивший какой-то ремень недалеко от того места, где я проходила, пробормотал словно бы себе под нос, но так, что его услышали все:
– Как медведь в валежнике.
Я гневно смерила его взглядом, однако он не поднял головы, продолжая увлеченно тянуть ремень сквозь какую-то пряжку. Я хотела огрызнуться, но передумала.
Всхрапнувший поблизости конь заставил меня вздрогнуть и поспешить к Добронеге, стараясь при этом не наступать на ветки. На этот раз мать Радима не посмотрела в мою сторону, и это заставило меня почувствовать себя виноватой, в то время как истинный виновник произошедшего преспокойно помогал костровому что-то там чистить и явно ни о чем не переживал. Почему на привале готовкой еды занимаются мужчины, я даже спрашивать не стала. «Вероятно, так принято, – с иронией подумала я. – Другого ответа от них все равно не дождешься».
Когда Альгидрас, раздававший с костровым еду, протянул мне миску с малосъедобной на вид похлебкой, мне жутко захотелось огреть его деревянной ложкой, однако я молча приняла миску, думая, что нужно было оставаться в Свири. В Каменицу мне не терпелось!