Лабиринт Данимиры (СИ)
— «За всё такое» — за что именно? — Его голос был прохладен, но я уже видела, что Кайлеана начал развлекать этот разговор: уголки губ слегка приподнялись.
— «Всё такое» — это недавнее непристойное предложение. Мне жаль, если ваша нравственность оказалась шокирована. Такое больше не повторится.
— А оно было непристойным? Возможно, я погорячился с отказом… Впрочем, попробуйте как-нибудь ещё раз… — снисходительно посоветовал он. — Вероятно, в другой ситуации — более подходящей — вас будет ждать успех.
Угу, подумала я, нет уж, одного раза достаточно, но, следуя новопровозглашённой политике, кротко пролепетала:
— Непременно воспользуюсь любезным предложением Вашего Высочества. Здесь главное — не ошибиться в ситуации, да?
Кайлеан одобрительно кивнул.
— Именно.
— Я буду анализировать ситуацию очень тщательно, — пообещала я. — Малейшее сомнение — и ситуация будет признана неподходящей.
— Здесь главное — знать меру, — пошёл на попятный он. — Слишком суровые критерии отбора могут только помешать. Ещё мой учитель Мерлин говорил, что постоянно подавляемые желания — главная причина неврозов.
— Уверена, скоро он повторит это лично вам ещё раз.
Кайлеан нахмурился было, а потом вдруг захохотал. Смеялся он долго, от души, во всю демонстрируя вышеупомянутые хорошие зубы. Отсмеявшись, он взял в руки свои расчёты и сказал:
— Данимира Андреевна, считайте, что мы уже на пороге портала, ведущего к свободе. Давайте-ка лучше используем вашу способность к анализу ситуации для решения насущных проблем. Двигайте сюда кресло, я объясню вам суть задачи…
Как я уже говорила, Кайлеан Карагиллейн был мастером менять тему разговора там, где было удобно лично ему.
* * *Начиная с того дня наши отношения неожиданным образом улучшились, хотя во время последней ссоры я была искренне уверена, что обоюдная неприязнь останется в виде осадка. Работа на общее благо сплотила нас. Иногда общение даже приобретало оттенок приятельства. Обращались мы по-прежнему на «вы», но порой это звучало шутливо, будто два старых знакомца удовольствия ради поддразнивают друг друга. Да и само поддразнивание было теперь более осторожным. Мы миновали стадию взаимных обид, никому не хотелось возвращения к прошлому. Едва кто-нибудь из нас подходил в разговорах к опасному пределу, то тут же отступал назад.
Как было обещано, Кайлеан научил меня ставить блок на чтение мыслей. Он даже отметил, что я быстро схватываю, и заверил, что теперь никто — ни в этом измерении, ни в том — не сможет проникнуть за этот барьер без моего на то разрешения.
— А вы? — подумав, спросила я. — Сможете… без разрешения?
Кайлеан помедлил, но ответил честно:
— А я смогу, я же автор. Барьер, который вы поставите, опознает во мне своего создателя… Обещаю, что не собираюсь этим пользоваться.
Всё в моей недоверчивой душе по привычке восстало против такого положения дел, но я придушила сомнения на корню.
— Ладно, поверю вам на слово. Уж так и быть, на обычное человеческое, не королевское.
Кайлеан полуприкрыл глаза и скроил загадочную мину.
— Между прочим, получить третье королевское слово… совсем не просто…
— А что так? Если я получу третье, то стану полным кавалером королевских слов, и вы будете вынуждены выплачивать мне пенсион?
— Хуже.
Он ответил коротко, я не стала расспрашивать дальше. В конце концов, больше никаких слов с него я брать не собиралась, обещания вернуть Снежинку было более чем достаточно. Да и столь тесно общаться нам осталось недолго. Кайлеан уже предрёк, что совсем скоро мы вырвемся на свободу, а в Эрмитании, мы, наверное, будем видеться не так часто. Я надеялась, что мне удастся забиться в какой-нибудь укромный уголок королевского замка и там, в пыли и паутине, тихо-мирно пересидеть то время, которое понадобится для подготовки перехода в мой мир.
Если быть честной, у меня появилась ещё одна причина желать, чтобы это невероятное приключение закончилось как можно скорее. Мне и раньше мерещилось, что Их Высочество затрагивает какие-то романтические струны моего сердца, а после безвозмездно данной мне клятвы я с тревогой признала факт: Кайлеан Карагиллейн начинал нравиться мне больше положенного… мне, бесприданнице и простолюдинке из другого измерения.
Ничего глупее и придумать было нельзя, но этот перекос в мировоззрении произошёл незаметно и как бы минуя рассудок, а с тем, что закрадывается в мысли тихой сапой, бороться труднее всего.
Хуже всего было то, что и от Кайлеана шли определённые волны. Нет, вёл он себя вполне… в своей манере, конечно, но сдержанно… но волны от него всё же шли… нечто неуловимое… впрочем, нет, иногда очень даже уловимое.
Однажды я стояла на тумбе, пододвинутой к книжному шкафу, и пыталась извлечь толстую книгу из заднего ряда верхней полки, как вдруг почувствовала то же самое жжение, которое я всегда испытывала от чересчур пристального взгляда Кайлеана. Я чётко ощущала, как взгляд этот медленно ползёт по ногам вверх… задерживается на моей пятой точке… снова ползёт вверх, а потом возвращается к ногам… и снова к пятой точке… и надолго замирает именно на этом месте… тут я уже не выдержала и обернулась в негодовании.
Их Высочество были очень, очень заняты. Они, можно сказать, по уши зарылись в бумаги. Потом Кайлеан оторвался от бумаг и невинным голосом спросил:
— Что?
— Любуюсь, — сказала я. — Просто любо-дорого на вас посмотреть, Ваше Высочество, такой вы труженик. Одна только печаль — работаете вы сидя. Вы не могли бы делать всё то же самое, но стоя, дабы мне открылся вид ещё более чарующий?
— Нет, сидя мне удобнее, — сказал Кайлеан и снова опустил голову, но я успела заметить тень промелькнувшей улыбки.
Ну, допустим, с Кайлеаном Георгиевичем всё было понятно. Он, в конце концов, был молодым мужчиной, лишённым какого-либо другого женского общества, и разглядывать мои стати ему сам бог велел… но вот почему-то у меня возникла идея, что Кайлеану я нравлюсь, так сказать, целиком, вместе с богатым внутренним миром.
Это была неправильная и крайне вредная идея. Потому что когда один из двоих непробиваемо практичен, а у другого голова набита романтическими фантазиями, не трудно догадаться, кто в итоге останется с разбитым сердцем.
Я противодействовала некстати возникшему притяжению изо всех сил.
Это пройдёт, уговаривала я себя.
Надо только дотянуть до нашего окончательного расставания и не оказаться такой дурищей, чтобы по-настоящему влюбиться в заморского принца. А там — с глаз долой, из сердца вон. К тому же зародившаяся симпатия определённо не является преддверием настоящих чувств, размышляла я. Просто возникло что-то вроде стокгольмского синдрома. Заложник ведь может привязаться не только к тюремщику, но и к другому заложнику. Наверняка у психологов есть звучное название для такой ситуации. Синдром Монте-Кристо — Фариа… ну, не совсем то, но что-то в этом роде.
Я очень надеялась, что когда мы окажемся в Эрмитании, интерес Кайлеана спадёт сам по себе. Наверняка кроме балов и охоты дома его ждала встреча с прекрасным в лице давней пассии. Или двух.
Но всё-таки, в идеале, лучше бы их оказалось десять.
Мне почему-то казалось, что десять кайлеановских любовниц будет легче пережить, чем одну.
* * *… День, когда было объявлено, что всё готово и утром следующего дня мы покинем «карман бога», я посчитала днём двойного избавления — и от заточения, и от чрезмерной близости к Его Высочеству. Меня переполняли смешанные чувства: завтра мы перелистнём эту страницу, и она будет закрыта навсегда… Свобода, счастье, встреча с близкими… но здесь мы прожили почти год, и столько в этом месте пережито чудного и странного… и временами забавного…
Ещё мне было чуть грустно оттого, что Кайлеан печали не выказывал совсем. Он был бодр, деловит и прервал мои лирические размышления приглашением:
— Данимира Андреевна, пожалуйте на инструктаж.