Пошел купаться Уверлей
— Володя! И вы надеетесь на успех? В лучшем случае этот тип пошлет вас по матушке, в худшем — засадит в тюрьму за хулиганство. Кстати, он уже давно не главбух. Предприниматель.
— Заговорит! Он у меня заплачет кровавыми слезами!
— Прикуете наручниками к машине и пригрозите поджечь? Как меня?
— С волками быть… — Фризе вспомнил, как разогревал паяльник у себя на даче на Николиной Горе, когда поймал незадачливого воришку. Вспомнил, с каким ужасом тот смотрел на раскаленный носик паяльника.
Вечер песни
Корнилову нравился молодой сыщик. Умен, энергичен, ловок. Как лихо он управился с наручниками! И все же генерал не чувствовал себя с Фризе свободно, раскованно. Что-то, какая-то малость мешала этому. «Может быть, я боюсь показаться вышедшим в тираж, отставшим от жизни ворчуном?» — думал он и сердился на себя за такие мысли.
— А у вас в угро с убийцами и бандитами сильно миндальничали? Цирлих-минирлих разводили?
— Чего только у нас не бывало, — Корнилов вздохнул. — И в милицию садисты попадают. Скажу за себя — в моем управлении они не задерживались. Но и преступность была другая. Таких отморозков, как сейчас, встречались единицы.
— А вы лично били преступников?
— Бил. Еще как. Если при задержании возникала драка. А в камере, в кабинете при дознании — никогда.
— Да-а?
— Не верите? Напрасно. Да тронь я хоть пальцем арестованного урку, он меня на весь мир ославил бы. «Корнилов руки распускает!» Рукоприкладства они за мной никогда не числили.
— А для вас это было очень важно? Мир-то блатной.
Генерал молча разлил водку. Отломил очередную корочку хлеба.
— Мне же с ними дальше работать. Попробуй расшевели вора на признанку, если он к тебе без доверия? Когда он сидит и ждет, что я его метелить начну.
— Какое доверие? Все равно обманет.
— Это в вас бывший следователь прокуратуры говорит. Прокурорам они только лапшу на уши вешают — знают, ничего, кроме лишнего года, от них не дождешься. А к уголовному розыску отношение другое. Дескать, у каждого своя работа: один ворует, другой ловит.
— Ну-ну!
— Владимир Петрович, а вы когда-нибудь плакали? Хоть раз в жизни?
— Ничего себе вопросик! — Фризе опешил — таким неожиданным показался ему вопрос генерала. — В детстве…
— Не в детстве, не в детстве!
— Фу-у! Да. Плакал. И кровавыми слезами плакал. — Увидев, что Корнилов покачал головой, он добавил: — И простыми, горючими, плакал. Теперь довольны?
— Вполне. — Они снова выпили.
— Вы романтик, — сказал Фризе. — Генерал-романтик. Наверное в юности начитались Каверина. «Конец хазы». И прочее. Веру Инбер: «Васька-Свист, хоть на вид и прост, но он понимает людей, он рака берет за алый хвост и как розу подносит ей».
— Я в детстве блатных песен наслушался. А «Конец хазы» прочитал, когда участковым оперуполномоченным служил.
— Наверное, и на гитаре играете?
— Нет музыкального слуха. А вы чего ершитесь? Из-за Кюна переживаете?
— Сейчас выпью еще и опять размякну. А какие песенки вы помните? «Каюр погоняет собак…»
— Это не блатная песня. Да и поздний репертуар. А в нашем детдоме пели про Колю Кучеренко:
По Варшавской железной дороге
Молодой Кучеренко шагал,
Вооруженный «наганом» и финкой,
Воровскую он песню напевал…
Корнилов пропел негромким приятным баритоном, чуть-чуть заунывно. Как и полагается по законам жанра.
— Никогда не слышал! — Владимир удивился не столько тому, что генерал поет почти незнакомому человеку блатную песенку, а что помнит ее с далеких детских лет. — А еще?
— Могу и еще! — задорно ответил Игорь Васильевич. — Могу на всю ночь вам концерт закатить.
Саратов спит, Саратов дремлет,
Сара-а-а-тов в тишине ночной,
А с уголовки номер первый
Бежал преступник молодой…
А потом, без перерыва, спел еще:
На Седьмом, на переулке
Кто-то крикнул: беги.
Восемь пуль ему вдогонку,
Две застряли в груди.
На столе лежит покойник,
Ярко свечи горят,
Это был убит разбойник,
За него отомстят…
Он резко оборвал песню.
— Ну как?
— Память у вас прекрасная. А вот с музыкальным слухом проблемы. Это вы правильно отметили.
— Очень заметно? А я-то надеялся по ресторанам выступать. Когда пенсию платить перестанут. Интеллигенция в Москве все еще поет блатные песни?
— Ей нынче не до песен. Их чиновники разучивают. — Владимир лукаво улыбнулся: — Игорь Васильевич, а если бы вы были не отставным генералом…
— При должности? При должности блатные песни я тоже пел. Жене. Да и то высоко в горах.
— Вот бы сюда лейтенанта Лысенко!
— Ну ничего, когда-нибудь я и ему спою.
— Жаль, что ученые дяди, пишущие учебники по судебной психологии, ничего не знают о душе преступника, — посетовал Фризе. — Их бы послать к вам на стажировку!
— Они, Володя, душу в расчет не берут. — Корнилов разлил остатки водки. Кивнул на стаканы: — Закроем тему?
Фризе с удовольствием вытянулся на широкой кровати. Чистое крахмальное белье слегка пахло лавандой. Он вспомнил, что, когда были живы родители, постельное белье в доме и на даче всегда имело такой запах.
Хозяин заснул моментально. Его узкий диванчик стоял вдоль старой кирпичной стены, наверное, оставшейся от разобранной русской печи. Фризе лениво размышлял о том, почему не довели дело до конца и не разобрали стену. И почему генерал спит на узком диванчике, а его положил на просторную кровать?
Время от времени по комнате пробегал луч от фар припозднившейся машины, где-то рядом девичьи голоса тихо пели старую ласковую песню:
Вот кто-то с горочки спустился,
Наверно, милый мой идет,
На нем зелена гимнастерка,
Она с ума меня сведет.
«Вечер народной песни, — улыбнулся Владимир. — И все песни тягучие и грустные». Он попробовал представить себе, как прозвучала бы этой тихой ночной порой песенка про зайчика и про пальчик, и улыбка у него стала еще шире.
Уже проваливаясь в сладкую дрему, он услышал далекие раскаты грома и стук по крыше первых капель дождя.
Срочно требуется братва
Утром они проснулись бодрые и веселые. Корнилов выкупался в Оредеже, а Фризе в это время варил кофе. Он уже не мучился, как прошлым вечером, от того, что дал себя провести. Чувствовал только хорошую спортивную злость — как боксер перед выходом на ринг — и уверенность в удаче. Лишь где-то глубоко-глубоко в запределье души пульсировал крошечный родничок: «Лиза, Лиза, Лизавета».
За кофе Корнилов поинтересовался:
— Не появились светлые мысли?
— Светлые мысли в моей голове присутствуют постоянно. Нынешнее утро — не исключение. — Он вытащил фото Кюна: — Ошибки быть не может? Федя Кавалер?
— Сто процентов.
— Тогда одну из своих светлых мыслей я постараюсь осуществить в ближайшие полчаса.
Корнилов молчал, ожидая продолжения.
— Все очень просто, Игорь Васильевич. Меня для чего наняли? Отыскать этого благородного мужчину. — Он бросил фотографию на стол с такой гримасой, как будто смахнул с себя таракана. — Правильно? Правильно! За мной пустили «хвост», от которого я мгновенно избавился. Из Бологого отправил в обратный путь. Это так, между прочим. Голос за кадром. В Питере пытались опять прицепиться. Не получилось.
— Классная работа.
— Не иронизируйте! В Павловске я сам наскочил на одного из этой банды. И сдал ментам. А зря! Так вот — сейчас я поеду на почту. Позвоню в Москву. Скажу своему клиенту, что господин Кюн, он же вор в законе Федя Кавалер, найден в селе Рождествене Ленинградской области. Как вам моя идея?
— Он же не найден!