Крестоносец (СИ)

Вот только никто не заплатит. Пять безантов, есть пять безантов. Будь у них состоятельные родичи, может и набрали бы такую сумму. Но у жены Карла, Гертруды, близкой родни не осталось после мора, а у Карла её в Саарбрюккене вообще никогда не было. Жаль их, хорошие люди, но что поделаешь?
После рассказа Клеменса история стала понятнее. Чутьё опера мне говорило, что есть тут что-то грязное.
— И всё же не могу понять, — сказал я Клеменсу, когда он закончил свой рассказ. — Ну не стоит один даже хороший мастер в кабале, даже с женой и десятком детей, пяти безантов. Кабальные, как и рабы — плохие работники.
— С этим Пфефферкорном не поймёшь, чего он хочет, — пожал плечами Клеменс. — Хотя, слышал я однажды, будто бы он, схоронив первую жену, сватался к Гертруде, ещё до того, как Карл Хромой появился в городе, но старый Матиас ему отказал по просьбе дочери.
Ну вот теперь почти всё ясно. Я внимательно посмотрел на самодовольного ростовщика, на девушку с маленькой сестрёнкой на руках, и всё решил.
— Значит, пять безантов? Думаю, у меня найдётся такая сумма.
Роланд, услышав это, воззрился на меня такими глазами, что сразу вспомнились японские аниме:
— Симон, ты чего? Ладно, в прошлый раз за браконьера сто денье отдал. Ладно, за Ганса выкуп заплатил… Но пять безантов! Зачем тебе это? Если каждому помогать — то сам нищим останешься!
— Роланд, друг мой, — начал я максимально проникновенным тоном. — ты правильно вспомнил того деревенского бедолагу, которого хотели повесить за охоту в лесу сеньора. Ты тогда назвал меня сумасшедшим. Но святой Януарий благословил эту жертву и возместил даже не сторицей, мы получили три безанта от нашего графа Гийома, потом пятьдесят безантов от аббата Клерво. Уверен, мы не будем терпеть нужду, лишившись этих пяти безантов. По мне, это не слишком большая цена за то, чтобы стереть радостную ухмылку с самодовольной рожи этого Пфефферкорна. Впрочем, ты-то ничего не теряешь, эти пять безантов я возьму из своей доли.
— Ещё чего! — заявил Роланд. — За кого ты меня принимаешь? Я не свинья, и помню, что без тебя этих безантов и не увидел бы! Я участвую! Мне тоже не нравится этот Пфефферкорн.
Тем временем чиновник на помосте снова перевернул песочные часы, а глашатай вознамерился было снова читать приговор, но я опередил его:
— Я и мой друг желаем уплатить пять безантов долга за этих людей!
Мои слова произвели ошеломляющее действие. Глашатай поперхнулся и едва не выронил пергамент с приговором. Зевавшего писаря так перекосило, что я испугался — а не сломал ли он себе челюсть? Пфефферкорн смотрел неверящим взглядом и с его лица медленно сползало торжествующее и самодовольное выражение. Кузнец и его семья сидели, затаив дыхание, словно боялись спугнуть волшебную сказку. Стражники у помоста и амбалы-бодигарды ростовщика смотрели с тупым недоумением. Чиновник на помосте аж подпрыгнул, скучающее выражение с его лица исчезло как по волшебству, сменившись озабоченностью. Толпа на площади притихла, глядя на происходящее во все глаза. И только Клеменс, насмешливо глядя на Пфефферкорна, поднял правую руку на манер римского легионера, и громко произнёс:
— Hoch!
После чего продолжил на французском:
— Вот благородство истинных риттеров!
— Благородные господа, у вас есть пять безантов, чтобы уплатить долг Карла Хромого? — наконец справившись с волнением, официальным тоном обратился к нам чиновник.
— Есть!
Я поднялся на помост и неторопясь выложил на стол золотые.
— Взамен мне нужен заверенный печатью документ, в котором штадтгерихт свидетельствует что долг полностью уплачен, и что кузнец Карл Хромой больше ничего не должен «купцу» Пфефферкорну. А также долговая расписка мастера, переданная Пфефферкорном в штадтгерихт.
— Это ваше право, — поскучнел чиновник, протягивая мне расписку кузнеца и сгребая безанты.
Тут ожил Пфефферкорн, на лице которого тем временем успели промелькнуть чуть ли не все существующие в природе цвета.
— Да кто вы такие?! — заорал он, с ненавистью переводя взгляд с меня на Роланда и обратно.
 
Н-да, забылся ростовщик, в таком тоне простолюдины сейчас с благородными не говорят. Придётся опускать забывчивого на землю. Да и вообще опускать.
— Я — шевалье Симон де Лонэ, — ответил я ростовщику с видом надменного аристократа. — Мой друг — шевалье Роланд дю Шатле. Мы вассалы графа Гильома де Овернь, вассала короля Франции Людовика, седьмого этого имени, да хранит его Господь. Направляемся в Святую Землю, воевать с неверными. А ты кто такой?
Вот так вот, вуаля, как говорили в советском фильме про мушкетёров. Пфефферкорн во время моей речи притух и сдулся, даже несмотря на поддержку придвинувшихся к нему амбалов с дубинами и тесаками. А куда ты денешься, милай? Не ростовщику, даже со всеми его деньгами, бодаться с рыцарями в XII веке. До ближайшей буржуазной революции в Европе ещё больше четырёх веков, и его деньги пока не главные.
Но ростовщик всё же не сдался, попытавшись воззвать к чиновнику:
— Герр Зоммер, как же так?! Штадтгерихт решил! Долг… Кузнец и его семья… Они мои! Мы же дого…
— Герр Пфефферкорн! — гаркнул чиновник, прерывая ростовщика, видимо, чтобы не сболтнул лишнее. — Успокойтесь! Всё по закону! Кузнец и его семья стали бы вашими после полудня, если бы никто не уплатил их долг! Но он уплачен этими благородными риттерами. Вот ваши пять безантов. Приговор штадтгерихта не вступил в силу. Кузнец Карл Хромой больше ничего не должен и свободен, как и его семейство. Таков закон, и ему должно подчиняться!
Этот разговор между чиновником и ростовщиком шёл, понятно, на немецком, которого я почти не понимал, а Роланд на языке ещё не родившихся Шиллера и Гёте вообще был ни в зуб копытом. К счастью, нам переводил Клеменс, забравшийся вместе с нами на помост, откуда бросал торжествующие взгляды на Пфефферкорна.
Забрав у чиновника безанты, притихший ростовщик удалился с площади в сопровождении своих амбалов, ругаясь вполголоса, а в спину ему летели смешки зевак. Да-а, не любят горожане ростовщика, раз так рады его унижению. А кто их любит? Когда мы берём деньги в долг, потом ой как не хочется отдавать, да ещё с процентами. Но порой нет другого выхода. Главное, чтобы потом было что возвращать и самом не остаться без штанов.
Тем временем писарь выписал требуемый документ в двух экземплярах (копия пойдёт в штадтгерихт), чиновник их подписал и пришлёпнул печать, висевшую у него на шее, выдав мне мой экземпляр. При этом слупил с меня полдюжины серебрушек в качестве судебной пошлины и цены пергамента.
Спустившись с помоста, мы с Роландом подошли к мастеру и его семье, которые продолжали стоять под помостом, видимо, не до конца веря в происходящее. Стражники сразу после решения чиновника свалили куда-то по своим делам. Протянув кузнецу выданные чиновником пергамент и расписку, я во всеуслышание сообщил, что он и его родственники свободны. Горожане на площади разразились радостными криками приветствуя нас. Похоже, в Саарбрюккене я становлюсь популярным. А ведь считанные дни прошли с тех пор, как эти же люди собирались поглазеть на моё зажаривание, и кто-то даже кричал: «Распни!». В смысле: «Сожги его!».
Но всё это было ничто по сравнению с реакцией семьи кузнеца. Тут было всё: и радостный смех, и такие же слёзы, и обнимашки между собой, и целование рук нам с Роландом, от чего я безуспешно пытался отбиться:
— Прекратите! Я не епископ, не Папа, не король и тем более не дама, чтоб целовать мне руки! Я этого не люблю!
— Герр де Лонэ, — ответила на неплохом французском, хотя и с заметным акцентом, Гертруда, с лица которой исчезло замученное выражение, так что перед нами была просто красивая женщина, хотя и немолодая по средневековым меркам. — Вы и герр дю Шатле не короли и не епископы, вы — святые! Кто ещё заплатил бы пять безантов за незнакомых людей?
— Слышал, Роланд? — повернулся я к другу. — Вот твои пассии удивятся, если узнают, что весело проводили время со святым!