Крестоносец (СИ)

— Э-э-э, кхм… Понятно.
В голосе служаки, несмотря на его грозный вид, прорезалось некое подобострастие.
Насчёт буллы я просветил Роланда лишь после того, как мы отбились от дядюшки с племянником. Товарищ заметил, как я перекладывал тубус, спросил, что это, а я подумал, что рано или поздно Роланд узнает о содержимом тубуса, так почему бы мне самому не рассказать об этом? Правда, рассказал я только ту версию, что озвучил в своё время Сугерию, ни к чему моему спутнику лишние знания, от них, говорят, плохо спится.
Непосредственно камеры располагались на нулевом, то есть на полуподвальном этаже. Я поинтересовался, имеются ли у них приличные камеры для дворян?
— У нас тут не постоялый двор, — хмыкнул Баварец. — Не бойтесь, юные шевалье, определим вас к тихому соседу.
Нас вели мимо зарешечённых дверей, и многие из узилищ, судя по всему, были обитаемы. Наше появление не осталось незамеченным, «жильцы» зашевелились, послышались голоса, что-то говорящие на немецком. Кто-то дальше по коридору негромко стонал, словно бы мучаясь от непреходящей зубной боли.
Неожиданно между прутьями одной из дверей просунулась огромная, покрытая рыжим волосом рука, пальцы которой попытались схватить за плечо Роланда, отчего тот испуганно отпрянул. Следом послышался утробный смех, доносившийся будто из преисподней, и прозвучала хриплая тирада опять же на немецком. В ответ надзиратель что-то ответил, и хриплый голос произнёс нам вслед уже на очень плохом французском:
— Эй, курочки, не хотите позабавиться с петушком?
И лающе рассмеялся своей дебильной шутке. Я не мог оставить это оскорбление без ответа.
— Пусть этот петушок свой клюв засунет себе в задницу.
Вероятно, можно было ответить как-то позаковыристее, но в тот момент ничего более остроумного мне в голову не пришло. Но и этого оказалось достаточно, чтобы любитель «курочек» принялся изрыгать какие-то ругательства на смеси французского и немецкого, пока шедший последним надзиратель не прикрикнул на него, для порядка треснув по решётке палкой. Ну да, помимо коротких мечей и ножей у них имелись ещё и дубинки.
Пройдя ещё три двери, мы остановились у крайней возле тупиковой стены. Надзиратель отпер её снятым с висевшего на поясе кольца ключом, и нас впихнули внутрь, следом тут же заперев дверь.
Мы едва не споткнулись о стоявшее у входа деревянное ведро, из которого резко несло мочой. Под продолжавшиеся негромкие стоны, доносящиеся из соседней камеры, мы с Роландом огляделись, насколько это позволяло освещение, практически полностью отсутствующее. Ночное небо было видно сквозь совсем маленькое окошко под самым потолком, в которое, даже не будь оно зарешечённым, мог бы протиснуться только ребёнок, и то не самый упитанный. Не успели глаза привыкнуть к темноте, как в углу послышалось тихое шевеление, и кто-то едва различимо вздохнул.
Возможности зажечь огонь у нас не было, поэтому пришлось подождать, когда глаза привыкнут к темноте. Жилец оказался иссохшим стариком, в темноте я видел его лихорадочно блестевшие глаза, которые он вперил в нас с Роландом, и слышал слабое, хрипловатое дыхание. От сидельца исходил запах давно немытого тела. Рядом стоял глиняный кувшин, в котором оказалась отдающая тиной вода.
— Как вас звать? — спросил я на французском.
Старик отрицательно мотнул головой, тогда я повторил тот же вопрос на немецком, благо что моих познаний в языке Шиллера и Гёте для этого вполне хватало.
— Ich heiße Hans Lothar. Wer sind Sie? — прошепелявил он и тут же на сильно ломаном французском повторил. — Меня звать Ганс Лотар. А кто вы? Французы?
— Да, мы французы.
— Каким ветром вас занесло… А-а, потом, всё потом! Ложитесь спать, утром поговорим.
И, отвернувшись к стене, как ни в чём ни бывало засопел. Мы с Роландом принялись искать местечко, куда можно было бы опустить свои задницы. Таких местечек было немного, всего-то одно, в виде вонючей и влажноватой охапки сена вперемешку с соломой, в противоположном углу камеры, куда мы с Роландом и плюхнулись, причём, кажется, спугнув какой-то мелкого грызуна. А что, выбирать всё равно не приходилось, всё лучше, чем стоять.
 
Спал я беспокойно, то и дело просыпаясь из-за непрерывных стонов неизвестного заключённого, которые каменные стены и дубовая дверь так и не могли заглушить до конца, и искренне завидуя безмятежно дрыхнувшему Роланду. Тот свято верил, что правда восторжествует и нас с извинениями отпустят, а этого негодяя Вагнера вздёрнут на первом же суку. А вот я далеко не был уверен в таком развитии событий. Более того, меня терзали смутные сомнения, что как бы нас самих с Роландом не повесили за шею. Думаю, сколотить виселицу и нагнать народу, для которого казнь французов станет хоть каким-то развлечением, для наших тюремщиков не проблема. Как и доказать, что это мы напали на Шульца с Вагнером, а не наоборот. Племянничку достаточно пообещать долю серебра из моего кошеля (а там ещё и безанты завалялись). Правда, Мюллер показался мне вроде бы нормальным служакой, но недаром говорится, что чужая душа — потёмки. Да и не ему, думается, решать нашу судьбу, на то должны быть какие-то судьи, дознаватели, не знаю, как в эти времена устроено. Ну так за Вагнером, печёнкой чувствую, не заржавеет сунуть взятку кому угодно.
Нормально уснуть удалось лишь под утро, когда кусочек неба в зарешечённом окошке начал светлеть, а стоны наконец прекратились. С такими вот невесёлыми мыслями я и провёл остаток ночи. Утром благодаря слабому лучу солнца, кое-как протиснувшемуся в маленькое оконце, удалось оглядеться получше. Камера практически один в один напоминала то узилище, где коротали свои последние часы жертвы Мясника, разве что там вообще не было окон, а здесь хоть какое-то, но имелось. Старик всё ещё дрых на своей копне сена-соломы, повернувшись лицом к стене, а пялиться на его тощий зад у меня не было никакого желания. Хотелось пить, но воспоминание о затхлой воде в кувшине тут же напрочь отбило это желание.
— Что, уже утро? — услышал я голос заворочавшегося Роланда. — Меня всю ночь кусали клопы.
— Да? А мне показалось, что ты спал сном праведника. Тем более откуда им взяться в соломе?
— Ну значит, клопы мне приснились. Надеюсь, это наша первая и последняя ночь в этой вонючей каморке.
— Твои бы слова да Богу в уши… Ладно, хватит валяться, давать делать гимнастику.
— Ты с ума сошёл?!
— Думаешь, ситуация неподходящая? Человек должен поддерживать своё тело в идеальной форме в любой ситуации, даже если кажется, что лучше поваляться на соломе и пожалеть себя, несчастного. Не для того Господь дал нам его, чтобы мы наплевательски к нему относились.
Тут и старик проснулся, заворочался, уставился на нас из своего тёмного угла подслеповатыми глазами. Сказал или скорее, пробормотал что-то на немецком. В щели его обрамлённого совершенно седой бородой рта мне удалось разглядеть лишь один белеющий зуб. А затем прошепелявив:
— Значит, вы мне не приснились… Доброе утро, господа! За что же вас сюда упекли?
— Нас оклеветали, — в очередной раз опередил меня Роланд. — Обвиняют в убийстве, которого мы не совершали. Вернее, совершали, но мы защищались от разбойников. А теперь один из них заявляет, будто это мы с Симоном на них напали.
— Мир несправедлив, — вздохнул старик. — А по виду вы вроде как не крестьяне, верно?
— Это точно, мы рыцари, шевалье, крестоносцы. Отправились в Святую землю карать неверных. А вас за что сюда заточили?
Оказалось, старик сидит за долги, причём сидит ещё с прошлого года. Сам он из деревушки Гельзенкирхен, где прожил всю свою жизнь. Задолжал он местному «кулаку», зажиточному крестьянину. Ещё прошлой весной занял у него пятьдесят денье местной чеканки на покупку вола, чтоб пахать землю, при свидетелях пообещав вернуть по осени деньги с процентами после продажи зерна. С покупкой вола договорился в соседней деревне. Но до неё деньги не довёз, по пути был ограблен. Не исключено, что кто-то предупредил разбойников, хорошо хоть жизнь сохранили.