От выстрела до выстрела (СИ)

— Я уже предупреждала тебя, чтобы был самим собой, не играл в поддавки. Если ты переживаешь, что я разорву помолвку, так этому, пожалуй, уже не быть, всё так далеко зашло, и все нас с тобой всюду видят, и её величество спрашивала меня на днях о свадьбе, так что ты можешь не притворяться больше, если в чём-то притворяешься, вести себя как обычно себя ведёшь, может быть, не при мне, каким я тебя никогда не видела и…
  
— Я люблю тебя, — прервал поток слов Пётр. Оля умолкла и, моргнув, шепнула:
— Нет.
— Нет⁈ — Петя непонимающе хохотнул, недоумевая. — Ты споришь со мною о том, что я чувствую⁈
— Нет, я не про это сказала «нет»! — замахала рукой Нейдгард, как будто стирая мел с доски. — Я имела в виду «нет» — не говори сейчас, ведь я же попросила!
— Но ты так же просила не делать так, как ты просишь, а быть самим собой. Как же мне быть?
— Я не знаю.
— Боже, Оля! — он коснулся кончиками пальцев её щеки, не в состоянии оторваться от очаровательно запутавшегося лица. — Ты невероятна, моё любимое чудо! И я люблю тебя, действительно, люблю!
Посчитав, что выполнил главное условие поцелуя, Петя склонился к Оле вновь, и губы их соприкоснулись. Девушка больше не стала выставлять руки, отталкивая его, а только обмякла в объятьях и позволила себя целовать столько, сколько оставалось ехать времени до её дома.
К себе Петя вернулся словно пьяным, на шатких ногах и с кружащейся головой. Никогда он не думал, что поцелуи могут быть настолько сладкими! Всё померкло перед ними — хотелось целовать Олю ещё, и ещё, и ещё, но он боялся, что у неё опухнут губы. И без того её мягкая кожа раскраснелась от его усов и бороды. Было ли ей так же хорошо, как ему? Не напугать бы своим напором, а то она решит, что и он, как все мужчины, «похотливое животное», только и знающее, что лезть с поцелуями все дни напролёт. Теперь, когда это произошло, Петя не знал, как остановиться и перестать искать возможность для новых. Может быть и к лучшему, что сейчас он уедет на две с лишним недели, сумеет взять себя в руки.
Как об учёбе думать после произошедшего? Пропущенные лекции затормозили его познания, он потерялся в некоторых местах и с трудом разбирал их самостоятельно. А теперь последние остатки сосредоточенности растворились, утонули в голубизне глаз фрейлины Нейдгард, в сладости её губ и в бесконечной, не исчисляемой ни в каких мерах любви Пети, мечтающей обрести однажды взаимность.
Примечания:
[1] До революционных реформ в Российской империи Рождество отмечали 25 декабря
[2] Гора в Пятигорске, где была дуэль Лермонтова
[3] Такова жизнь (фр.яз.)
[4] Сейчас Лермонтовский проспект.
  
Глава XIX
 
Ни одна весна не была до этого такой же счастливой у Столыпина, как эта: прогулки с Олей, дни и вечера, проведённые вместе, поцелуи, её смех, танцы, выходы в театры. Когда он приходил к Нейдгардам, она играла ему свои любимые мелодии, когда он приходил за ней к Аничкову дворцу, они шли до какой-нибудь кондитерской есть пирожные или в ресторан с обедом a la carte[1]. На Пасху он подарил ей ноты двух опер, которые она хотела — в Гостином дворе как раз продавали недорого. Она поздравила его с днём рождения собственноручно вышитым платком, в углу которого вились буквы: «П. А. от О. Б.».
Ему исполнилось двадцать два. Разговоры о бракосочетании стали определёнными. Сомнений ни у кого не осталось, что свадьбе быть, и, общим решением двух семей, пришли к тому, что венчание будет в Москве. Когда? Осенью. В связи с этим от обязанностей фрейлины Ольгу освобождали в мае, чтобы она могла ехать домой и начинать приготовления: шить платье, обзаводиться всем необходимым для собственного дома.
— Но где же мы будем жить? — задалась вопросом Оля.
— Здесь, в Петербурге, мне ведь надо закончить учёбу.
— Да, но где? Снимем квартиру?
— Вообще Саша может перебраться куда-нибудь, потому что на Моховой у нас весьма недурно.
— Женишься ты, а съезжать Саше!
— Ему изначально не понравилось, что мы поселились далековато от университета, — заметил Петя, — но если и придётся снимать квартиру, то мы найдём просторную, уютную, чтобы нам не было тесно, ты не переживай…
— Ах, Петя, — смеясь, Оля легонько тронула его плечо, — достаточно узнав тебя, я рядом с тобой всё меньше переживаю за что-либо!
Это было для него лучшей похвалой, ведь устроить покой, комфорт и достаток любимой Оленьке — это то, ради чего он готов был стараться изо всех сил. Она же подумала в дополнение, что даже если жить им придётся в тесноте, то вряд ли её это расстроит, ведь находиться с Петей становилось всё приятнее и желанней.
Но самому Петру вскоре запереживать пришлось. Настала пора экзаменов, и вот он сидел перед профессором Меншуткиным, сдавая органическую химию, и понимал, что отвечал ужасно, из рук вон плохо. Николай Александрович смотрел на него грозно, недовольно, постукивая карандашом по столу.
— Столыпин, что с тобой случилось? — Покраснев, тот вжал голову в плечи. Но сжиматься у него не выходило, со своим ростом Петя никогда не мог бы стать незаметным и зрительно уменьшиться. — Ты у нас с Дмитрием Ивановичем был чуть ли не лучшим на курсе! Подавал такие надежды! И что я слышу? Безобразие какое-то!
— Простите, Николай Александрович.
— У меня за что просить прощения? Перед собой проси! Чем ты свою светлую голову затуманил?
— Не смею оправдываться.
— Неужели связался с какой-нибудь разнузданной молодёжью? — Меншуткин оглядел его прищурясь. — Да вроде не похоже, чтобы по кабакам да притонам гулял!
— Ни в коем случае, Николай Александрович. Я женюсь.
— Женишься? Тебе разрешили? — удивился профессор.
— Нет, но я вскоре буду писать прошение.
С выражающим досаду и разочарование вздохом, Меншуткин вывел оценку.
— Только из-за того, что ты был отличником, Столыпин, а то бы отправил на переэкзаменовку! — Петя подсмотрел: ему поставили тройку. — Вот поэтому студентам жениться и запретили! Ты только собрался, а учиться уже перестал! Что же будет после свадьбы?
Пете нечего было возразить, он сам знал, что любовь к Оле и свидания с нею отняли уйму времени. Но, когда она станет его женою, он хотя бы успокоится и сможет думать лучше — вернётся к самостоятельной подготовке.
Чуть успешнее он сдал физическую географию и анатомию и физиологию растений у любимого Бекетова — на четвёрки. На последней неделе взявшись за ум и засев в библиотеке — Оля как раз тоже была занята при дворе в свои последние дни при нём — Столыпин сумел наверстать и сдать минералогию на отлично.
Саша нашёл его на кровати, лежавшего одетым, совершенно выдохшегося. На столе остыл чай, тетради беспорядочно разметались вперемежку с учебниками.
— Ну, как экзамен?
Петя молча поднял руку и выпятил пять пальцев.
— Пятёрка? А что же ты такой кислый?
— Такого стыда натерпелся за эти дни! Мóчи нет!
— Но всё же позади? Чего уж теперь! — Саша присел ему под бок. Он сам никогда не был настолько целеустремлённым и ответственным, как старший брат. Позволял себе лениться, не привыкши превозмогать неохоту или трудности. Это Петя из-за своей руки, бывало, вынужденно пропускал много занятий в гимназии, а потом садился и сутками нагонял упущенное. — Нам, филологам, давно стыд не ведом из-за вас, естественников! С первого курса как ни столкнёшься — одни насмешки[2]. Я привык не обращать внимание на то, что кто-то недалёким меня считает, и ты привыкай.
— «Кто-то»! Ладно бы кто-то, а то — Бекетов! А Оле я что скажу? Решит, что за дурака замуж выходит!
— Влюблённые все дураки, — «утешил» его Александр.
— И я? — посмотрел на него Петя.
— Ты бы себя со стороны видел! — засмеялся младший Столыпин.
— Что же я такого делаю? — приподнялся Пётр, усаживаясь.
Карикатурно изображая его изменённым голосом, Саша припомнил: