"Фантастика 2024-178". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)

По моим ощущениям прошло почти пятьдесят лет с тех пор, когда я в прошлый раз спускался по широкой лестнице в общежитии. Но сейчас обнаружил, что каждая щербинка на ступенях, каждая вырезанная ножом надпись на деревянных поручнях перил выглядели для меня знакомыми. Не забыл я и тот бодрый мотив, что тихо мычала баба Люба, когда (с обязательным тёплым платком на плечах) поливала из длинноносой металлической лейки фикусы на окне в вестибюле общежития. Сейчас я застал вахтёршу за тем же занятием. И в очередной раз задался вопросом, какую песню она мысленно напевала. Бабу Любу, несмотря на её скромные габариты, побаивались почти все обитавшие в общежитии студенты. За глаза ей обзывали и ведьмой, и старой каргой. Но студенты чётко знали: в её дежурство дверь общежития закрывалось точно в полночь — на это обстоятельство не влияли никакие уговоры или угрозы.
В прошлый раз я с бабой Любой едва ли ни враждовал. Взглянул на неё иными глазами лишь в мае тысяча девятьсот семьдесят четвёртого года, когда в День Победы заметил на её груди планки с орденскими и медальными лентами. Такого большого набора лент я не видел даже у своего прошедшего через войну деда, которого считал настоящим героем. С того дня я не позволял себе в отношении бабы Любы ни дурацких шуточек, ни глупых высказываний. И даже пару раз врезал по шее неуважительно высказавшимся в её адрес студентам. О войне Любовь Фёдоровна со мной не говорила — лишь махала рукой в ответ на мои вопросы и твердила, что мне «о таком» знать не следовало. Зато она мне призналась в своей тайной любви к карамелькам «Раковые шейки». Немного рассказала мне и о своей семье: о сыне и о дочери, которые вместе со своими детьми сейчас проживали в Ленинграде.
Поблажек баба Люба мне не делала даже после нашего перемирия: правила внутреннего распорядка общежития она соблюдала неукоснительно (не помогали даже «Раковые шейки»). Не раз и не два после полуночи я забирался в общежитие через окна комнат первого этажа. На третьем курсе Любовь Фёдоровна неподдельно расстроилась, когда меня выперли и из института, и из общежития. Тогда я почти два часа просидел в её каморке — мы пили чай и разговаривали о жизни. Баба Люба не жалела меня. Она в лицо мне говорила, что поступил я глупо и недальновидно. Приводила в пример случаи из собственной жизни: когда она тоже пострадала из-за своего характера. Тот разговор я часто вспоминал на протяжении своей жизни. Как и бабу Любу, которую в марте тысяча девятьсот семьдесят пятого года насмерть сбила машина скорой помощи (на проезжей части, в сотне метрах от общежития).
— Любовь Фёдоровна, — сказал я. — Не подскажите мне, где находится ближайший таксофон?
Баба Люба взмахнула лейкой, хитро сощурила глаза.
— Позвонить надо, разведчик? — спросила она.
Я кивнул.
— Надо, Любовь Фёдоровна.
— Баба Люба. Договорились же.
— Баба Люба, — повторил я.
Вахтёрша покачала головой.
— Ладно уж, — сказала она. — Иди звони, десантник. Телефон у меня в каморке.
Женщина указала на приоткрытую дверь.
— Спасибо, баба Люба!
— Иди уж… пока не передумала.
* * *
Илья Владимирович снял трубку после первого же гудка, будто дежурил около телефонного аппарата в ожидании моего звонка. Я не объяснял ему, кто я такой: он узнал меня после первых же моих слов. Прохоров приветливо поздоровался со мной и тут же вывалил на меня ворох информации. Начал он с анкетных данных официантки из «Московского». Я узнал, что фамилия Светочки сейчас не Рукавичкина, а Ельцова. Ей в этом году исполнилось двадцать пять лет. Она сразу после окончания школы вышла замуж, но через два года развелась. Илья Владимирович уведомил меня, что бывший муж Ельцовой в настоящее время строил БАМ. А Светочка сейчас проживала одна на съёмной квартире в Красном переулке (в пяти минутах ходьбы от ресторана «Московский»).
Сообщил мне Прохоров и информацию о личной жизни официантки. С его слов, Светочка временами «принимала» в своей квартире женатого мужчину. Имя любовника Ельцовой он не назвал, но уточнил: тот работает на хорошей должности в областном Отделе народного образования. Илья Владимирович сказал, что Светочка хороший человек. Заявил, что одобряет мой выбор — «как мужчина». И даже предложил мне способ «пообщаться» с официанткой: уже в эту субботу в ресторане «Московский». Пообещал, что договорится о месте около «прилавка с напитками» для меня. Предупредил: это удовольствие обойдётся мне в пятнадцать рублей (только за вход) — «красненькая» купюра для швейцара и «синенькая» для «буфетчика». Говорил он серьёзно, без иронии.
  
Я прикинул своё нынешнее финансовое состояние. Решил, что подобные траты мне доступны… пока. Заявил директору швейной фабрики, что воспользуюсь его предложением.
— Сергей, у меня тоже есть к тебе небольшая просьба, — произнёс Прохоров.
«Снова просьба?» — подумал я, но промолчал.
— Мальчишки хотят, чтобы я купил им торт под названием «Шоколадное молоко», — сообщил директор швейной фабрики. — Если я правильно запомнил название. Варенька говорит, ты угощал их таким в посёлке.
— «Птичье молоко»? — уточнил я.
Илья Владимирович ответил не сразу — он выдержал двухсекундную паузу.
— Да, наверное, — сказал Прохоров. — «Птичье молоко». Не подскажешь, что за торт такой? И где ты его покупал?
Я объяснил Илье Владимировичу, что торт «Птичье молоко» в магазинах не продаётся. Признался, что изготовил его сам.
Директор швейной фабрики тут же попросил, чтобы я «испёк» торт и для него.
Я сказал:
— Никаких проблем, дядя Илья. Сделаю. Торт вам обойдётся всего в двадцать пять рублей.
Мне почудилось, что связь прервалась: на долгие пять секунд в трубке воцарилась тишина.
Громкое тиканье настенных часов подсказало, что я не оглох.
— Двадцать пять рублей за торт? — переспросил Прохоров.
Я подумал: «А ты что хотел? Это не пятнадцать рубликов только за то, чтобы тебя пустили в ресторан».
— Эта цена торта только для вас, дядя Илья. По-знакомству, так сказать. С любого другого заказчика я бы взял за торт сорок рублей, не меньше.
Пояснил:
— На «Птичье молоко» одного только шоколада понадобится три плитки. А каждая плитка, между прочим, стоит один рубль и восемьдесят копеек.
Добавил:
— К тому же, «Птичье молоко» — эксклюзивный товар. Его не предложит и не изготовит ни один другой кондитер не только в Новосоветске, но и в СССР.
Пару секунд я слушал только тиканье часов.
Прохоров кашлянул.
— Всё равно, Сергей… двадцать пять рублей за один торт? Не многовато ли?
Я вздохнул и предложил:
— Дядя Илья, купите парням масленый торт в «Универсаме». Я видел там торты и за пять рублей, и за трёшку. Симпатичные. И выглядят съедобными.
Улыбнулся.
Илья Владимирович кашлянул.
— Нет уж, — сказал он. — Мальчишки попросили именно… это «Птичье молоко». Так уж и быть: четвертак, так четвертак.
Он спросил:
— Сергей, сделаешь для меня такой торт? Когда? За оплату не переживай: не обману.
Я пообещал Прохорову, что изготовлю торт в воскресенье.
* * *
Поднялся на четвёртый этаж, но сразу в свою комнату не пошёл — прогулялся на кухню. Кухня на нашем этаже была одна. Она располагалась в конце коридора. Небольшое плохо освещённое помещение: по ширине примерно, как две жилые комнаты. Как и ожидал, я увидел там три газовые плиты, две раковины, стол с раскоряченными ножками и посыпанный табачным пеплом широкий подоконник (где красовалась стеклянная банка, наполовину заполненная окурками). Все эти достопримечательности студенческого быта я окинул взглядом с порога. Заметил на плите старенький чайник, под которым плясали языки пламени. Но хозяев чайника не застал: на кухне не было ни души, хотя в воздухе ещё кружили клубы табачного дыма.
Я подошёл к ближайшей плите, стоявшей на четырёх высоких ножках. Прочёл название: «Газоаппарат». Осмотрел грязные конфорки (вспомнил, как мы отмывали их во время субботников). Заглянул в недра духовки. Обнаружил там почти идеальную чистоту. Удивлённо хмыкнул, покачал головой. Но тут же сообразил, что за два с лишним года прошлой студенческой жизни я ни разу не пользовался в общежитии духовкой (и уж точно мне тогда и в голову не приходило, что можно испечь в духовке коржи для торта). Я подумал, что в те времена вообще редко сам готовил: питался в студенческой столовой, которая располагалась на первом этаже общежития. А на этой кухне я в основном кипятил в чайнике воду, да иногда жарил на сковороде картошку.