КГБ в смокинге. Книга 2
В течение нескольких секунд над моим бездыханным, без преувеличения, телом велась оживленная перестрелка. Определить, с какой именно стороны гремели выстрелы, я, естественно, не могла. Как и любой нормальной женщине, мне казалось, что со всех, хотя, вполне возможно, я и преувеличиваю. Единственное, что я различала достаточно ясно, — это причмокивающие, словно смачный плевок уличного хулигана, выстрелы Витяниного пистолета с навинченным глушителем, подобные которым я уже слышала на вилле в Буэнос-Айресе и в холодном камбузе сухогруза «Камчатка» в исполнении моих спасителей — соплеменников по материнской линии. Потом меня обхватила стальным крюком рука Витяни и куда-то поволокла; на самостоятельные движения я была не способна. Транспортировка длилась недолго, секунд десять, после чего звуки чужих выстрелов стали несколько глуше, а пистолет Витяни и вовсе замолк.
…Ощутив под ногами твердую почву, я открыла глаза и вместо слепящего великолепия кафельной кухни увидела замызганную лестничную площадку, тускло освещенную сорокасвечовой лампочкой. Витяня, сопя и матерясь, возился с железной дверью — той самой, которая располагалась рядом с автоклавом и к которой я должна была его привести, если бы обстоятельства не заставили нас поменяться местами. Просунув в безобразную скобу двери невесть откуда взявшийся железный прут и временно обеспечив таким образом тылы, Мишин повернулся ко мне и, аккуратно сбивая с атласных лацканов официантского смокинга куски штукатурки, буркнул:
— Сколько ты весишь?
— А что? — я оглядела свой «дипломатический» костюм — тоже весь в штукатурке — и принялась его очищать.
— Жрать меньше надо, — мрачно порекомендовал Витяня, хватая меня за руку и увлекая вверх по каменной лестнице. — И без хлеба. В тебе же килограммов восемьдесят пять, не меньше. У меня от напряга чуть яйца до колен не опустились.
— Нес бы на руках — удобнее было бы.
— Ага! — огрызнулся Мишин, остановившись в пролете и к чему-то прислушиваясь. — А отстреливаться пуговичками. От твоего лифчика.
— Болван, у меня на крючках!
— Это уже в морге разберут. Когда опись твоих вещей составят.
— Куда мы сейчас?
— Увидишь…
Перепрыгивая сразу через несколько ступенек и по-прежнему не выпуская из своей клешни мое запястье, Витяня добрался до четвертого этажа, остановился, сделал мне знак молчать, вставил в пистолет новую обойму и осторожно потянул на себя железную дверь с прикрепленной посредине табличкой, на которой был изображен совсем не страшный и даже комичный череп с двумя скрещенными костями и надписью на чешском.
— Рудольф? — с порога тихо окликнул кого-то Мишин, полностью закрывая собой вход. — Du bist hier, Rudolf?..
В ту же секунду я почувствовала какое-то необычное и в данной ситуации совершенно необъяснимое чувство облегчения. Словно мою грудную клетку освободили от гипсового корсета, в котором держали несколько месяцев. Чуть позднее я поняла, что именно вызвало эту реакцию. Тот факт, что Витяня заговорил на немецком, означал одно: человек по имени Рудольф, к которому после перестрелки почему-то устремился Мишин, наверняка не мог быть случайным электриком, отбывающим смену на трансформаторной подстанции. Это был либо агент Мишина, либо кто-то еще, чье незримое участие сразу раскрыло мне механику столь неожиданного и весьма своевременного превращения Мишина в официанта французского ресторана. А раз так, то за дверями нас, по всей видимости, ждала самая невероятная из всех возможностей — возможность раствориться, покинуть это трижды проклятое место.
…Из-за двери послышался невнятный шорохи чей-то сдержанный кашель. Витяня махнул мне рукой, приглашая внутрь. Почувствовав себя значительно уверенней, я решительно переступила порог и оказалась в небольшой подсобке-мастерской. За обшарпанным письменным столом, заваленным множеством железок, сидел, возясь с плоскогубцами, вислоусый блондин средних лет в синем рабочем комбинезоне, удивительно похожий на Мулявина из «Песняров». Из его нагрудного кармана торчали узкие стерженьки сразу нескольких отверток. Короче, серьезный человек и — при деле.
Жестом приказав мне закрыть за собой дверь и оставаться на месте, Витяня подошел к вислоусому и, наклонившись, негромко заговорил с ним по-немецки. В принципе, зная один из европейских языков, можно с некоторой натяжкой считать, что понимаешь разговорную речь англичан, итальянцев и даже испанцев. Но немецкий… С детства имея склонность к иностранным языкам и даже изучая немецкий в школе, я не раз обламывала себе зубы и нервы об эту совсем неэстетичную, на мой вкус, жесткую речь и уж совершенно не врубалась в ее грамматику. Там, у Рудольфа, я впервые в жизни пожалела об этом. Ибо мне очень хотелось понять, о чем говорит мой школьный друг с «монтером Мулявиным», который, судя по выговору (как раз это я могла оценить), был чехом или словаком, или уж не знаю кем еще, но никак не немцем. Однако то ли по невежеству, то ли из-за непрерывного гудения трансформаторов я вообще перестала что-либо соображать. От умственных усилий у меня разболелась голова, и я плюнула на свою затею. Впрочем, беседовали мужчины недолго. Вскоре Витяня выпрямился и повернулся ко мне.
— Этот человек, — он кивнул через плечо, — отведет тебя в безопасное место. Там ты переждешь какое-то время, пока за тобой не придут. Он все знает. Лишних вопросов не задавай. Делай только то, что тебе говорят. Поняла?
— Нет.
— Чего не поняла?
— Кто он такой? Почему я должна с ним идти? И куда денешься ты?
— Валентина!.. — Мишин раздраженно тряхнул своей роскошной гривой, с которой так не вязалась полустертая ниточка нарисованных усов. — Этот человек, — он вновь кивнул через плечо, — надежен, как «Аэрофлот». Времени на интервью у нас нет. Делай что я говорю, и тогда, быть может, появятся хоть какие-то шансы вылезти из этого дерьма.
— А ты?
— Я буду прорываться другим способом.
— Почему мы не можем уйти вместе?
— Через пару минут поймешь.
— Но…
— Все, Мальцева! — цыкнул Витяня. — Заткнись, пока я не засунул кляп в твой болтливый рот!
Сказав это, Мишин решительно направился куда-то в глубь будки, за перегородки трансформаторов. Туда же устремился вислоусый электрик. Буквально через пару секунд они вышли. В руках у Мишина был «Калашников». Этот автомат я не могла не узнать: сколько раз мы с девками разбирали и собирали его на «военке», сравнивая кое-какие детали этого грозного оружия с известным мужским органом. Тогда это казалось очень смешно. Сейчас же, увидев автомат в руках Мишина, я почувствовала, как у меня перехватило горло.
— А гранатомета там не было? — я понимала, что моя попытка сострить выглядит убого, но надо же было что-то сказать.
— Гранатомет — оружие тяжелое, основательное, — с совершенно нехарактерной для него интонацией откликнулся Витяня. — А мне сейчас нужно что-нибудь легкое, мобильное, для атаки… — Он вновь тряхнул гривой и тут же превратился в привычного Витяню. — «Калашников», подруга, — такая замечательная вещь, с которой даже женщины лучше засыпают. Как-нибудь я тебе это обязательно докажу…
Он повернулся к электрику, взял из его рук три рифленых рожка с патронами, засунул их за ремень брюк и, бросив небрежно: «Auf Wiedersehen!», скрылся за железной дверью.
Проводив его взглядом, который ровным счетом ничего не выражал, вислоусый повернулся ко мне и приказал на чистейшем русском:
— Немедленно за перегородку! Там комбинезон, каска и прочее. На переодевание — две минуты. И поживее, дамочка!
Я рванулась выполнять приказание, прекрасно понимая, что этот флегматик с отвертками — единственный на данный момент гарант моей безопасности. Даже не представляя себе, что произойдет дальше, каким образом он намерен вытащить меня из оцепленного дома, в котором только что велась ожесточенная пальба, что вообще задумал этот странный друг или подельник, или агент Витяни Мишина, я тем не менее беспрекословно исполнила все: скинула с себя так шедшую мне элегантную одежду, обшитую с изнанки разноцветными ярлычками, скоренько натянула дежурный комбинезон с какой-то надписью и армейского типа бушлат, подобрала волосы под ярко-оранжевую метростроевскую каску, лихорадочно стерла с лица грим и, выглянув из-за перегородки, спросила: