КГБ в смокинге. Книга 2

Он, наверное, уже понял, что имеет дело с совершенно сбрендившей бабой, и решил поставить точки над «i».
— Скажу вам честно, Мальцева: вы меня уже не интересуете. Я вами разочарован.
— Так быстро?
— Да. Вы интересовали меня до того момента, пока я не увидел вас за этим столиком. А глупости вы болтаете, как я понимаю, либо со страху, либо потому, что элементарно переели. Жаль. Мне говорили, что вы умная женщина.
— Кто?
— Вы.
— Я спрашиваю, кто вам это сказал?
— Люди, которые хорошо вас знают.
— Ну-ну… — я снова взялась за торт.
— Так вы не хотите ответить, когда должен подойти Мишин?
— Кто это? — потревоженное творение чешских кондитеров из шоколада и взбитых сливок вызывало во мне дурнотное головокружение. Почему-то вспомнился анекдот о госте, у которого спросили, сколько ложек сахара насыпать ему в чай, и который ответил: «Восемь. Я не люблю очень сладкий». — Послушайте, Анатолий, вы мне надоели!..
Я чувствовала, что время, отведенное Витяней для его конспиративных дел, из-за которых, собственно, я и была сослана в ресторан, истекало. Тот факт, что этот хмырь по-прежнему сидел напротив и с удручающим упорством пил из меня кровь, однозначно свидетельствовал, что Витяня все еще где-то гуляет. Иначе к чему был весь этот ресторанный допрос с гастрономическим пристрастием? С другой стороны, тактика, которой я придерживалась в навязанной мне беседе, была настолько примитивной, бездарной и, главное, лишенной хоть каких-нибудь перспектив, что мне и самой становилось не по себе. В голову не приходил даже классический женский вопрос: «А что потом?» Потому что ответ я знала…
— Я бы оч-чень хотел («оч-чень» он произнес именно так, словно причмокивал в предвкушении маминого обеда с блинчиками), чтобы вы правильно поняли ситуацию… От этого многое зависит. И прежде всего — ваша личная судьба. Не могу поверить в то, что она вас не волнует.
— Она меня волнует даже больше, чем вы можете вообразить, — вставила я.
— Ну вот. Тогда прошу вас взвесить следующие обстоятельства. Ресторан оцеплен, все подходы к Ратушной площади контролируются специальными нарядами. Мне важно знать: куда отправился Мишин, а также куда и когда он должен вернуться? Сюда? Или вы договорились о другом месте встречи? Где это место? На который час вы назначили рандеву? Если вы сейчас не ответите мне, то автоматически возьмете на себя ответственность за все, что может произойти…
— То есть если завтра кто-нибудь оторвет яйца Густаву Гусаку, в этом тоже буду виновата я?
— Оставьте в покое Гусака! — поморщился Анатолий. — Но если кто-нибудь из тех молодых ребят, что стоят сейчас в оцеплении, — а среди них есть и женатые люди, отцы семейств, кормильцы, можно сказать, — получит пулю в лоб от вашего дружка, эта жертва будет на вашей совести. Подумайте как следует, Валентина Васильевна, и ответьте мне…
Возможно, загни он такую тираду пару месяцев назад, я бы еще поверила в его довольно убедительный гражданский пафос. Но сейчас… Я знала, что обречена. Говорю об этом без всякого вставания на цыпочки. Тем, кто читает эти строки, вполне может показаться, что слово «обречена» вырвано из какой-нибудь советской мелодрамы первых послевоенных лет и пышет этаким демонстративным героизмом. На самом же деле я произнесла его про себя с ощущением ужасной, окончательной усталости. В конце концов, если в течение определенного отрезка времени методично и целенаправленно готовить человека к смерти, то даже самый отчаянный жизнелюб и оптимист постепенно привыкнет к этой противоестественной перспективе, и сама смерть уже не будет представляться ему чем-то немыслимым. Это как покупать в кассе «Аэрофлота» билет на Тамбов, в котором точно указана дата вылета. Вам же не кажется странным, что вы вылетаете именно в этот день. А если бы на таких же билетах с небрежно прорезанным аппендиксом цены проставлялась точная дата вашей смерти, а вместо номера рейса — адрес организации, где приговор будет приведен в исполнение? В первый раз — невообразимо, дико, нелепо, в сотый — тревожно, дискомфортно, в тысячный — привычно, нормально. Когда, говорите, умирать? Двадцатого?
  
Да, надежда подыхает последней, тут классики абсолютно правы. Но вся эта разномастная и в то же время удивительно однообразная по мыслям и выправке когорта начальников, дипломатов, офицеров, нелегалов и прочих явных и замаскированных под чугунные ворота Летнего сада сотрудников КГБ, с которыми мне пришлось столкнуться за эти проклятые месяцы, обладала, помимо прочего, удивительным свойством — способностью убивать не только людей, но и надежды. Даже самые скромные и невинные. После того как только вмешательство судьбы в образе Пржесмицкого и Вшолы помешало Петру Петровичу пристрелить меня, как корабельную крысу, на сухогрузе «Камчатка», я перестала им верить окончательно. Помогать Анатолию в сложившейся ситуации было все равно что собственными руками надевать петлю себе на шею. Как видите, даже у обреченных остаются (правда, весьма своеобразные, чтобы не сказать жалкие) представления о собственном достоинстве.
— Вы все сказали, Анатолий? — вежливо спросила я, ковыряя десертной ложкой шоколадный торт, которому на роду было написано остаться недоеденным. — Теперь послушайте меня. Я не только не знаю, о ком вы говорите, мне, как я уже заметила выше, даже непонятно, какого хрена вы тут расселись и пудрите мне мозги своими расспросами! На каком основании вы не даете девушке докушать этот замечательный торт?!
(При упоминании о торте меня слегка замутило.)
— Мы теряем время, Валентина Васильевна… — прилипала старался держать себя в руках. — Я предлагаю вам честный договор. Обещаю сделать все возможное, чтобы помочь вам выпутаться из беды, в которую вы попали…
— А по чьей милости я в нее попала, а?.. — меня как кипятком ошпарила мысль, что разыгрывать из себя в тактических целях истеричку, нет уже никакой необходимости: нервы гудели, как высоковольтная ЛЭП. — Да кто ты такой, твою мать?!.
— Спокойней, Валентина Васильевна, спокойней! — Анатолий предостерегающе вытянул указательный палец.
— …являешься сюда, разыгрываешь из себя, быдло замоскворецкое, хабал несчастный, лимита недоделанная, этакого Рихарда Зорге и еще предлагаешь мне долбаные сделки?! Да я…
В этот кульминационный момент мои нервы, видимо, окончательно сдали, ибо я непроизвольно, в полном тумане, сделала то, чего никогда не делала раньше. Это было как наитие, как бурный выплеск накопившейся боли, ярости и обиды. Здоровенный кус шоколадного торта, который я еще минуту назад причисляла к разряду безнадежно невостребованных, каким-то странным образом очутился в моей руке. Кто-то невидимый, но, вероятнее всего, такой же донельзя обозленный, привел ее в движение — и через долю секунды корректное, невозмутимое лицо Анатолия (несостоявшегося Абрама), а также лацканы его вполне приличного пиджака, выданного, возможно, в гардеробной Лубянки, оказались сплошь в шоколадном креме, вишневом сиропе и разноцветных цукатах. Зрелище было настолько живописным, а главное, неожиданным (воистину человек не ведает, что творит), что я разразилась истерическим, ухающим хохотом. Точно оголодавший филин. Это была последняя точка. Даже не точка — восклицательный знак. Внутри у меня сорвались все тормоза, я летела под откос с легким сердцем и затуманенными мозгами камикадзе. Мне было легко, смешно и беззаботно, я просто забыла обо всем на свете. О том, кто я такая, как оказалась в ресторане, что этому предшествовало, гражданкой какой страны являюсь, что мне грозит — расстрел, групповое изнасилование или премия Ленинского комсомола… Я видела только разукрашенную, смешно хлопающую цукатными ресницами физиономию, похожую на рожу продавца воздушных шаров из «Трех толстяков» Олеши, и продолжала истерически хохотать.
Завершающий штрих этого шизофренического всплеска был нанесен в последнюю секунду: вспомнив вдруг, что торт был подан на очень красивой керамической тарелке вишневого цвета, я подхватила ее за донышко и энергичным жестом почтовой служащей припечатала шоколадную маску посланца КГБ, которую сотворила собственными руками за две секунды до этого.