КГБ в смокинге. Книга 2
В своей могущественной епархии Громыко был практически неуязвим, его решения и поступки всегда отличали взвешенность и последовательность. Таким был стиль руководства Громыко, который он шлифовал под Сталиным и Молотовым, Хрущевым и Берией, Маленковым и Булганиным… Вот почему, прикинув в уме возможные причины столь неожиданной просьбы американского посла, Громыко размышлял всего несколько секунд, после чего дал согласие, обронив вскользь, что конфиденциальность этой беседы весьма желательна.
— В той же степени, господин министр, как и для нас, — заверил его посол.
— …Если вы не возражаете, сэр, я хотел бы сразу перейти к делу, — закинув ногу на ногу, сказал гость.
— Прошу, — коротко кивнул Громыко.
— Как вам, вероятно, известно, в последний день минувшего года нашими спецслужбами в Нидерландах был задержан подполковник Матвей Тополев. Приблизительно в это же время, с опозданием на несколько дней, советская сторона официально заявила о предательстве господина Тополева, якобы перебежавшего в США и попросившего там политическое убежище…
Вебер взглянул на министра, ожидая какой-то реакции, однако отчужденный взгляд Громыко не выражал ничего, кроме вежливого внимания.
— Хочу проинформировать вас, господин министр, что подполковник Тополев дает на допросах показания. Весьма любопытные, сэр. Настолько любопытные, что мы беремся утверждать: советская внешняя разведка — мы полагаем, что это делается в секрете от руководства страны — ведет активную, выходящую за рамки обычного, подрывную работу в ряде стран Латинской Америки — в Перу, Эквадоре, Колумбии, Венесуэле и, возможно, в Чили…
— Почему мне? — не меняя выражения лица, тихо спросил Громыко. — Почему вы решили говорить об этом со мной?
— Такое указание я получил от своего руководства.
— Чего вы хотите?
— Немедленного прекращения подрывных действий КГБ в Латинской Америке и отзыва из этого региона двадцати восьми человек. Их фамилии в этом списке, — Вебер достал из папки лист бумаги и аккуратно положил его на журнальный столик.
— И что тогда?..
— Подполковник Тополев будет возвращен на родину, а информация, которую наши спецслужбы получили от него в ходе допросов, будет нами полностью дезавуирована.
— Но ведь информация, о которой вы говорите, всего лишь слова, — пожал плечами Громыко. — Обычные слова беглого или захваченного — какая, в сущности, разница? — офицера разведки, записанные на магнитную пленку… Ваше слово против нашего, не более…
— Не совсем так, сэр, — Вебер вздернул тяжелый, идеально выбритый подбородок. — Помимо показаний подполковника Тополева, мы располагаем и другими свидетельствами, которые, будь они высказаны официально нашим представителем в ООН, могли бы вызвать крупный международный резонанс и очень серьезно подорвать престиж СССР. Ваше влияние в руководстве и ваш политический прагматизм, господин министр, хорошо известны на Западе. Я обращаюсь к вам с настоятельной просьбой рассмотреть наше предложение и дать ответ в кратчайшие сроки. Американская сторона не заинтересована в нагнетании напряженности. Особенно сейчас, в период завязывания переговоров по ОСВ.
— Приятно слышать, — мрачно улыбнулся Громыко.
— Такова реальность, сэр.
— У вас все?
— Да, сэр.
— Благодарю за содержательную беседу, — Громыко встал, давая понять, что аудиенция закончена. — Я поставлю вас в известность о принятом решении через вашего посла.
Вебер коротко поклонился и покинул кабинет.
Громыко медленно опустился в кресло, взглянул на часы, потянулся к трубке черного телефона с наборным диском, однако в последний момент, раздумав, подпер ладонью дряблый подбородок и уставился в одну точку.
Андропов был одним из немногих, а по существу — единственным человеком в Политбюро, к которому Громыко относился с симпатией. И этот факт лишь усугублял трудность выбора: либо звонить прямо сейчас Брежневу, договориться о встрече, «провентилировать» этот неприятный вопрос с генсеком и поставить тем самым окончательный крест на дальнейшей карьере тонкого и изобретательного Андропова, либо немедленно связаться с председателем КГБ и предупредить его о сгущающихся над ним тучах.
Громыко задумался…
Приятельские отношения, не говоря уже о тесных узах дружбы, никогда не были в чести у сдержанных, предельно собранных и излучавших силовое поле безграничной власти членов Политбюро. И вовсе не потому, что эти разные, но в чем-то очень похожие друг на друга люди в неизменных темных костюмах, финских плащах, застегивавшихся под самое горло, и в одинакового кроя черно-серых велюровых шляпах фирмы «Борсалино» (знатоки кремлевского протокола утверждали, что родоначальником моды на «Борсалино» был именно он, Громыко, отважившийся в 1955 году встретить Хрущева на поле Внуковского аэродрома в откровенно «буржуазной» шляпе) были от рождения лишены способности испытывать дружеские чувства. Просто срабатывал старый кремлевский закон: никому не доверяй, ибо никто не знает, что с тобой может произойти завтра.
«Предупредить или нет? — думал Громыко, с досадой наблюдая, как торопливо перескакивает с деления на деление минутная стрелка электрочасов. — Он — единственный нормальный человек в своре престарелых маразматиков с более чем средним образованием и дебильной страстью к орденам. Да и на фоне „молодых“ — крепких, честолюбивых и насквозь прогнивших функционеров с национальных окраин — Андропов явно выигрывает. Ему нужно продержаться еще несколько лет — сколько проживет Брежнев на таблетках и кислородных подушках? Если сейчас я помогу его свалить, завтра генсеком может стать Романов. Или этот скользкий хохол Щербицкий. А может, и прямой протеже Андропова — Горбачев… Нет, с этими мужиками я не сработаюсь. Другая школа, другие ценности…»
Покрытая коричневатой гречкой рука Громыко на секунду задержалась над «Чебурашкой» — новомодным югославским аппаратом правительственной связи с неестественно большой трубкой. Но, решившись, Громыко придвинул к себе аппарат городской связи и набрал семь цифр — домашний телефон Андропова.
После шестого гудка в трубке раздался сонный голос:
— Да… Слушаю…
— Юрий Владимирович? Не разбудил?
— Андрей Андреевич? — в голосе Андропова звучало нескрываемое удивление. — Так поздно…
— Всего лишь начало двенадцатого.
— Что-то случилось?
— Можно сказать и так…
— Понятно, — протянул председатель КГБ, видимо окончательно стряхнув с себя остатки сна.
— Ты подъехать ко мне сможешь?
— Сейчас?
— А что? — ухмыльнулся Громыко. — Транспорт вроде еще ходит. В крайнем случае левака подцепишь.
— На Смоленку?
На секунду Громыко задумался, пожевал губами и, приняв решение, коротко бросил в трубку:
— Лучше ко мне на дачу. Через час жду.
— Понял, Андрей Андреевич.
— Да, вот что… — в трубке вновь воцарилось молчание. — Служебную машину не вызывай. Езжай на своей, без охраны. Водить-то еще не разучился? — и, не дожидаясь ответа, Громыко положил трубку…
36
ПНР. Поезд
Ночь с 8 на 9 января 1978 года
На вокзал меня отвез брат Марии, ни слова не проронивший по дороге. Мы ехали на пойманном им такси. Бережно держа меня под руку, мой провожатый прошествовал по обледенелому перрону до вагона номер шесть, предъявил усатому проводнику билет, помог мне взобраться по скользким ступеням и приветственно помахал рукой.
Входя в узкий коридор, я успела заметить краем глаза, что брат Марии, улыбаясь, что-то говорит проводнику, а усач понимающе кивает.
Найдя свое купе, я отодвинула железную дверь, которая откатилась с противным скрежетом. Купе было пустым — две полки, аккуратно застеленные синими солдатскими одеялами в полосочку, чистая занавеска на заиндевевшем окне, маленький ночник на столике — вот, пожалуй, и все убранство. Я задвинула сумку под столик, села к окну и взглянула на тускло освещенный перрон. Людей почти не было.