КГБ в смокинге. Книга 2

— Вы не рассердитесь, господин генерал, если я вас кое о чем попрошу?
— Что еще?
— Покажите ваше удостоверение.
Воронцов побагровел. Вшола видел, что генерал по-настоящему взбешен и тратит поистине титанические усилия, чтобы сдержаться и не врезать ему в челюсть. Прошло несколько секунд, после чего Воронцов, видимо совладав с нервами, двумя пальцами извлек из нагрудного кармана темно-синего пиджака удостоверение и небрежно кинул его через стол Вшоле.
— Ну как? Теперь убедились?
Вшола молча кивнул.
— Где они?
— Где и были — в лесу.
— Весь район поиска прочесан трижды! — сорвался на крик Воронцов. — Силами двух общевойсковых дивизий. Их там нет, Тиш!
— Они там, господин генерал. Я даже могу показать вам, где именно.
— Где?
— Дайте карту.
Воронцов нажал на клавишу селектора и бросил:
— Крупномасштабную карту Западной Польши. Немедленно!
В кабинете воцарилась напряженная тишина.
Через минуту без стука вошел статный молодой человек в прекрасно сшитом костюме, молча положил перед генералом обтянутую полиэтиленом карту и вышел.
Вшола встал и, окинув карту коротким взглядом, ткнул пальцем:
— Вот здесь. С точностью до тридцати метров.
— Это тот самый район, Тиш, — почти шепотом произнес Воронцов, — который войска буквально перевернули вверх дном. Их там нет.
— Они там. Я закопал их.
— Они погибли?
— Когда закапывал — были живы.
— Ах, вот где собака зарыта… — Воронцов с любопытством взглянул на Вшолу и усмехнулся. — Хитро. Хоть и старо, как мир…
Не отрывая тяжелого взгляда от Вшолы, Воронцов нащупал трубку, поднес ее к уху и коротко бросил:
— Щербу на связь. Немедленно!..
Через несколько секунд в трубке отчетливо щелкнуло.
— Щерба? Бросай людей в квадрат 17–03. Район оцепить. Выполняй. Жду результатов!
Генерал положил трубку.
— Я выполнил свою часть сделки, господин генерал-лейтенант, — тихо сказал Вшола. — Теперь — ваша очередь.
— Вы торопитесь, Тиш. Подождем подтверждения вашей информации. Если мы их возьмем, тогда другое дело.
— А если нет?
— Послушай меня, мальчик… — Воронцов повертел в руках очки, и в его глазах сверкнул огонек. — Когда я начал заниматься разведкой, тебя еще не было на свете. Я допускаю, вполне допускаю, что ты просто тянул время. Давал своим товарищам возможность что-то предпринять и уйти. Если мои люди увидят могилу пустой, значит, так оно и есть. Значит, ты выиграл. Хотя мне кажется, что им в любом случае не уйти. Что ж… Идея самоубийства, хоть и не приемлет ее Бог, достаточно живуча. Не ты первый, Тиш, не ты последний. Подождем… Возможно, ты умнее, чем я думаю, и сохранишь себе жизнь. Но вряд ли…
Минут через двадцать коротко звякнул телефонный аппарат. Воронцов схватил трубку, плотно прижал ее к уху и, послушав, осторожно, словно она была сделана из горного хрусталя, положил на рычаг.
— Ты обманул меня, Тиш.
— Ваши люди не нашли их, не так ли?
— Именно. Не нашли. Пока не нашли. Судя по всему, твои друзья пролежали там до наступления темноты, а потом выползли из могилы. А ты, Тиш, стало быть, молчал, да? А потом, когда время вышло, заговорил и даже выторговал себе кичу вместо пули? Ты умный еврейский мальчик, верно, Тиш? А я — старый русский дурак?
— Я этого не говорил, — пробормотал Вшола.
— Этого еще не хватало, — буркнул генерал. — Прощай, Тиш. Ты оказался глупее, чем я предполагал. Нельзя обманывать старших…
Воронцов нажал кнопку, вмонтированную в панель письменного стола. В кабинет вошел молодой в штатском, который приносил карту, и коснулся плеча Вшолы.
— Уведите, — сквозь зубы бросил Воронцов, мысли которого были уже далеко от этого роскошного кабинета.
Вшола встал и пристально посмотрел на Воронцова.
— Я хочу кое-что сказать вам, господин генерал.
— Что еще? Вы знаете, где они сейчас? У вас есть информация относительно их дальнейших планов? Или?..
— Я о другом. Мне пришла в голову одна любопытная мысль. И поскольку вы — последний человек, с кем я могу ею поделиться, то я хотел бы ее высказать.
— Говорите.
  
— Страна, офицеры которой не держат данного слова, в конце концов обязательно развалится.
— Это все?
— Все, господин генерал.
— Уведите.
  
31
 
ПНР. Лес. Шоссе
 
7 января 1978 года
Наш «лотерейный билет» материализовался через три часа двадцать минут в виде расплывчатой фигуры мужчины, выпрыгнувшего из кабины грузовика и пристроившегося у колеса для отправления малой нужды. Видимость была скверная, признаки надвигавшегося рассвета проявлялись только в том, что тьма начала приобретать какой-то белесый, расплывчатый оттенок.
Лишь по легкому колебанию воздуха у моего лица я догадалась, что кто-то рядом резко поднялся с места. Я разглядела фигуру Пржесмицкого — сгорбленную, как бы прижатую к земле. Низко наклонясь, словно прячась от пулеметного обстрела, он делал очень странные, петляющие шаги, двигаясь по направлению к грузовику. Потом его сливавшаяся с темнотой польская шинель и неуклюже торчавшая на голове шапка-ушанка вовсе исчезли из поля зрения: непосредственно перед шоссе пролегал неглубокий кювет.
Затаив дыхание и морщась от гулких ударов собственного сердца, я до рези в глазах всматривалась вдаль. В этот момент мне почему-то вспомнились наши университетские культпоходы, когда все подруги, зная, что я физически не переношу сцен насилия, убийств и прочих киноприемов воздействия на зрителя, смотрели не на экран, а на меня, в жутком страхе сползавшую с жесткого, исцарапанного похабными надписями кресла куда-то на уровень заплеванного пола. И вот теперь, зная почти наверняка, что именно сейчас произойдет, я тем не менее твердо решила не упустить ни одной детали. В тот момент у меня не было ни времени, ни желания анализировать суть патологических изменений в собственном характере. Возможно, пережитое не только закалило меня, но и сделало более черствым и даже жестоким человеком. Что ж, моей вины в этом не было: смерть, ставшая за последние месяцы моим неотступным, уродливым спутником, перестала связываться в моем сознании с чем-то противоестественным, диким, невозможным. Я поймала себя на мысли, что уже ничего не боюсь. Что бы ни случилось. И насколько невероятным ни выглядел тот факт, что я — психически полноценный и достаточно интеллигентный человек — хладнокровно наблюдала за тем, как сейчас — сейчас вот! — убьют ни в чем не повинного молодого солдата, и при этом не кричала, не вызывала милицию, не стучала в стенку соседям, — меня эти нюансы уже не волновали.
Во всяком случае, не волновали тогда, в том лесу…
В общем я мало что разглядела. Я видела, как человек в толстом бушлате подошел к машине и потянулся к дверце, а потом… Потом он стал в два раза выше и толще. В белесой мгле его тело как бы слилось с чем-то еще. И лишь потом я увидела голову Пржесмицкого, возвышавшуюся на том самом месте у кабины, где только что стоял солдат. Дверца находилась достаточно высоко от земли, и Пржесмицкий не стал вскакивать на подножку — он потянул ручку и распахнул дверь, стоя на земле. Наконец мои нервы сдали, и я зажмурилась, ожидая выстрела, грохота, криков… Однако все было тихо. Я открыла глаза только тогда, когда почувствовала на плече чью-то руку. Неразговорчивый водитель коротко кивнул в сторону грузовика и, не дожидаясь ответа, рванулся вперед, но так плавно и бесшумно, словно это был шарик, наполненный гелием, а не крупный грузный мужчина средних лет…
Я старалась не смотреть под ноги, когда, царапаясь о колкие лапы ельника, сползала к обочине, а потом, втягивая голову в плечи, словно черепаха, выкарабкивалась на шоссе и пробиралась к урчащему грузовику. Меньше всего я думала о том, что лес внезапно озарится светом тысяч слепящих прожекторов и стая вооруженных людей в мгновение ока вцепится в меня и, растерзав, бросит, как обезглавленную тушу, на промасленные доски армейского грузовика. Чего я действительно боялась — это увидеть труп человека, еще несколько секунд назад даже не подозревавшего, какая страшная судьба ему уготована…