КГБ в смокинге. Книга 2
— Думаю, есть. Но я не спрашивала.
— И вы считаете, что я этому поверю?
— А меня это должно волновать?
— Должно, Валентина Васильевна. Всенепременно. Игры кончились, теперь надо расплачиваться.
— Вы меня пугаете, Петр Петрович!..
Я старательно строила из себя клиническую идиотку, причем без всякой цели. Я не ждала от них пощады, мне вовсе не хотелось вымаливать прощение, но дорога на родину была слишком длинной, чтобы коротать ее в одиночестве. В конце концов, на безрыбье и Петр Петрович — собеседник.
— Что я такого сделала, за что расплачиваться? — заломив руки, я вскочила с койки и стала расхаживать по тесному пространству каюты. — Я никого не убивала, не предавала, ничего не прятала, не строила никаких козней против своей страны. Я — простая советская журналистка, которую насильно вовлекли в ваши идиотские комбинации. Между прочим, если вы не знаете, это ваши начальники отправили меня в Голландию, это они пудрили мне мозги идиотскими рассказами о каких-то долбаных музеях и Ван Гогах. Когда же я, запуганная бесконечными перестрелками ваших коллег, просто побоялась лететь в Москву и решила на всякий случай, воспользовавшись любезностью доброго друга, переждать пару неделек в Штатах, ваши люди хватают меня, как охапку сена, швыряют в машину, потом сажают на этот дурацкий пароход и транспортируют, как матерую преступницу и шпионку. Послушайте, а может, пока я так мыкалась, на Лубянке переменилось начальство, и вы уже не в курсе дела? А, Петр Петрович?..
Переждав какое-то время, словно прислушиваясь к отголоскам моего бреда, повисшим в воздухе, Петр Петрович вздохнул, потянулся за синей папочкой, аккуратно развязал тесемки и вынул два машинописных листка, скрепленных стальной советской скрепкой.
— Вы знаете, что это?
— Указ о моем награждении орденом Трудовой Славы второй степени?
— Не угадали, Валентина Васильевна. Это — ваш смертный приговор.
— Смертный приговор? — на долю секунды во мне возникло ощущение какой-то отстраненности: не со мной, не здесь, не в этой жизни! — Смертный приговор — мне?
— Вам, Валентина Васильевна, вам, голубушка! — Петр Петрович чуть ли не ворковал, точно сообщая мне секрет изготовления крыжовенного варенья. — Вам, кому же еще?
— А за что, собственно?
— Да вы прочтите, Валентина Васильевна. Чего нам попусту словесами перебрасываться? Чай, не в редакции вашей чаи гоняем. Тем более приговорчик-то — особый. Вы, как мастер пера, должны оценить…
Благообразный Петр Петрович, явно ощущавший себя в эти минуты временным поверенным в делах КГБ на Балтийском море и польском побережье, держал листки прямо перед моим вспотевшим от страха носом одновременно бережно и брезгливо. Так плохиш с последней парты держит за хвост дохлую крысу, которой намерен основательно попугать очкастую отличницу. На открытом, предельно честном и совершенно не обезображенном мыслями лице ветерана КГБ, точно на листе фотобумаги, еще не извлеченном из ванночки с проявителем, все отчетливее рисовалось чувство глубочайшего удовлетворения от проделанной работы.
Оцепенев на несколько секунд, я все же собрала волю в кулак и заставила себя вчитаться. Через три строки я все поняла: передо мной была стенограмма нашего с Юджином диалога в регистрационном зале амстердамского аэропорта. Она была напечатана в форме сценического диалога с четко обозначенными отступами, где я именовалась «объект А», а Юджин — «объект Б».
— Ну как? — осведомился кагэбэшник. — Ознакомились?
— Вы знаете, Петр Петрович…
Я сделала небольшую паузу, чтобы выиграть хоть немного времени и обдумать вероятные последствия. Я хорошо помнила наш разговор в Схипхоле. Тогда у меня от страха тряслись поджилки, свобода была буквально на расстоянии двух десятков метров, отделявших регистрационную стойку от телескопического трапа «боинга», я вертела головой по сторонам, а Юджин умолял меня не дергаться. Ничего крамольного я тогда не говорила. Правда, была там одна сомнительная фраза. Юджин, стремясь хоть как-то унять мой нараставший мандраж, проронил сквозь зубы: «Ты можешь броситься в глаза совсем не тем людям…». Будучи вырванной из контекста, эта фраза говорила разом все и ничего. Конкретно зацепиться им было не за что. Но — и в этом заключался весь ужас — листочки, отпечатанные на «Оптиме», лучше любой фотокамеры фиксировали общность наших с Юджином интересов. Любовники так не разговаривают. И дядечки, вручившие Петру Петровичу стенограмму, конечно, понимали это. Следовательно…
— Так вот, Петр Петрович, это совсем не похоже на смертный приговор.
— А на что это похоже? — ласково пропел Петр Петрович.
— По форме — на пьесу.
— А по содержанию?
— На донос.
— Вы знаете, кто ваш любовник? — он сделал ощутимое ударение на «кто».
— А кого вы имеете в виду?
— Не старайтесь казаться более распущенной, чем на самом деле! У вас это все равно не получается.
— Вы задали совершенно идиотский вопрос, Петр Петрович. А на идиотский вопрос очень трудно ответить вразумительно.
— Я задал совершенно нормальный вопрос.
— В таком случае попробуйте задать его своей жене. И если она порядочная женщина (в чем я начинаю сомневаться: с таким типом мужчин, как вы, уживаются только профессиональные проститутки), то она ответит вам так же, как я.
Петр Петрович мрачнел на глазах. И поскольку у меня уже имелся достаточно богатый опыт общения с воспитанниками института благородных мужчин на Большой Лубянке, я почувствовала, что словесная пикировка с этим жлобом может кончиться для меня очень плохо. Моя приятельница не зря говорила: «Не бойся темпераментных мужчин — бойся сдержанных».
— Хорошо, — поджав губы, глухо отозвался Петр Петрович. — Поставим вопрос иначе: вы знаете, кто тот человек, который регистрировал ваш билет в Схипхоле?
— Обычная дрянь, как и все мужики, — пробормотала я без всякого выражения.
— Последний раз спрашиваю: вы знаете, КТО он такой?
— Он мужчина, Петр Петрович. Образованный. Приятный. Физически сильный. Неженатый. Прекрасно владеющий русским. Кальсон не носит. Идиотских вопросов не задает. Сексуально активный. Добрый. От него хорошо пахнет. И он явно не садист. Поверьте мне, Петр Петрович, для девяноста процентов советских женщин перечисленных качеств вполне достаточно, чтобы лечь с таким мужчиной в постель и не задавать лишних вопросов.
— Это психология бляди! — крикнул гэбэшник.
— Это психология женщины.
— А я вам говорю, бляди!
— Что ж, — я пожала плечами, чувствуя, что накопившаяся за время морских мытарств усталость начинает давить на веки. — Значит, девяносто процентов советских женщин являются именно такими.
— Мальцева!
— Я.
— Взгляните в иллюминатор!
— Зачем?
— Взгляните! То, что вы там увидите, плюс ваша врожденная фантазия и распущенность помогут нам закончить эту изнурительную беседу уже в ближайшие минуты…
Я повернула голову в сторону проржавленного иллюминатора, но увидела лишь сплошную белую пелену. Грязно-молочная январская мгла полностью слилась с холодным серо-свинцовым морем. Казалось, мы находимся не на борту раздолбанного сухогруза, а в салоне реактивного самолета, пробивающегося сквозь плотную пелену облаков.
— Ну и что? — я повернулась к следователю. — Думаю, Айвазовского этот пейзаж вряд ли вдохновил бы.
— Оставьте в покое бедного Айвазовского и подумайте о себе!
Петр Петрович встал и не без усилий открыл иллюминатор. В ту же секунду каюта заполнилась мелкими белыми мухами сухого снега, перемешанного с морскими брызгами.
— На этом корабле, — чтоб вы знали, Мальцева, — я и только я воплощаю для вас закон, власть и карающий меч нашего государства…
— Петр Петрович, — уже начав говорить, я нутром почувствовала, что играю с огнем. Но остановиться не могла. — Если вам так хочется быть похожим на Вышинского, наденьте, пожалуйста, очки. Тогда сходство будет полным. Кроме того, я…
Закончить фразу я не успела, поскольку Петр Петрович с неподражаемой ловкостью сделал полшага по направлению ко мне и почти без замаха ударил меня тыльной стороной ладони по губам.