Слезы пустыни

Одну женщину по ошибке сочли мертвой. Когда повозка двинулась к кладбищу, кто-то заметил, что у нее подергивается рука. Возницу в смятении окликнули, повозка остановилась. Женщину отделили от трупов и положили на землю. Именно вид этой якобы мертвой, но живой женщины вернул меня в чувство. Ее звали Мариам. Она потеряла мужа, отца и двоих детей. Третий ребенок выжил и отчаянно нуждался в матери, ведь у него никого больше не было в этом мире.
Я склонилась над ее распростертым телом, проверила пульс: он был слабым, и она едва дышала. Я осмотрела ее, ища какие-либо телесные повреждения, но ничего не заметила. Вероятно, ее убивали шок и душевные раны. Низко склонившись над ней, я полчаса делала ей искусственное дыхание изо рта в рот, сильно надавливая руками на грудь после каждого вдоха. Малыш держал мать за руку; он хотел, чтобы она жила. Я должна была спасти ее! Хотя бы ради него я должна была…
Внезапно ее глаза открылись. Она смотрела вокруг, словно возвращалась из мертвых. Поняв, что жива, она начала кричать, кричать и кричать, называя имена погибших. Почему смерть не взяла ее, причитала она. Где блаженное освобождение в смерти? Я пыталась втолковать ей, что у нее еще остался один сын, но она была за гранью разумного, там, где никто не мог добраться до нее. Человек, чью жизнь я спасла, желал умереть.
В тот же день в деревне появились трое молодых людей загава в традиционных белых одеждах; головы их были обмотаны белыми платками, не закрывавшими только глаза. У каждого из них был пулемет. Они представились членами Освободительной армии Судана, ОАС — одной из главных повстанческих групп. Услыхав о нападении, они покинули свою секретную базу в горах и приехали для расследования. Впервые боевики показались в деревне не таясь.
Окружив их, мы рассказали о нападении. Деревенские мужчины, и мои братья в том числе, еле сдерживали гневные слезы. Они хотели только одного — сражаться. Все другие интересы исчезли. Мо и Омер были в числе первых добровольцев, и за ними последовали многие другие. Я тоже захотела присоединиться к ним, но получила отказ: женщинам сражаться не позволено. Тогда я предложила себя в качестве врача, но повстанцы ответили, что для меня найдется достаточно работы здесь, с ранеными.
Собравшись всей семьей, мы стали решать, как нам быть дальше. Но там, где должен был быть отец, зияла мучительная пустота. Будучи самой старшей из детей, я знала, что теперь должна взять на себя главенство наряду с мамой. В деревне не осталось ничего, что могло бы удержать нас, утверждала я. Большая часть домашнего скота пропала. Урожай сгорел: джанджавиды превратили нашу прекрасную деревню в залитую кровью, выжженную пустошь. Они проехали по нашим полям, разрушая оросительные каналы. Даже фруктовые деревья почернели от пламени.
Мо и Омер сделали свой выбор. Мятежники уйдут, как только стемнеет, и мои братья отправятся с ними. Они станут убивать арабов и отомстят за смерть нашего отца. Все остальное неважно. Обсуждалось бегство в Чад или в большие города, к родне. Но многие из наших пострадавших односельчан были слишком плохи, чтобы отправиться в путь, и что-то говорило мне: я обязана остаться с ними. Если я не могу сражаться на стороне мятежников, то могу, по крайней мере, использовать свои знания и навыки и попытаться спасти как можно больше жизней здесь, в моей гибнущей деревне.
— Может быть, нам лучше не уезжать, — сказала я маме. — Мы нужны тут, в деревне. Подождем, пока люди не поправятся, и тогда, с Божьей помощью, покинем это место.
Мама покачала головой:
— Надо уходить в Чад. У нас там родные, мы можем пожить у них. Заберем с собой золото и обменяем его, если в пути что-нибудь случится.
— Наше золото еще цело? — спросила я. — Я думала, все разграблено.
— Цело. Бабушка хорошо его припрятала. Можно даже сходить в соседнюю деревню и попросить одолжить нам за плату нескольких верблюдов. Так нам будет проще найти родню.
В Чаде жила вторая жена бабушкиного мужа. С ее детьми, своими единокровными братьями и сестрами, мама никогда не встречалась, но знала, как кого зовут. Если бы на их деревню напали и они пришли бы к нам за помощью, мы приютили бы их, и мама не сомневалась, что они сделают то же самое для нас. Но как нам добраться до Чада? Если по дороге мы столкнемся с джанджавидами, нам конец.
 
— Это долгий путь, — заметила я. — И на нас могут напасть. Вряд ли дьявольские всадники вернутся в деревню. Им уже незачем возвращаться. Мне кажется, остаться здесь было бы безопаснее.
Мама пожала плечами.
— Рано или поздно нам придется уходить. Тут все пропало и есть нечего. Гиблое место. Какой смысл оставаться?
— А у некоторых вообще ничего нет. Ни дома, ни денег, ни родственников, к которым они могли бы пойти. Не можем мы взять и бросить их. И как же раненые? Мы должны задержаться на некоторое время, помочь им.
В конце концов мы решили остаться. Тогда мои братья будут знать, где нас найти. Как только они пройдут военную подготовку и сделаются солдатами-повстанцами, они сумеют вернуться, чтобы защищать нас, так я рассуждала.
В тот вечер мужчины призывного возраста готовились уходить. Я попрощалась с Мо и Омером, но у меня не было слез, чтобы плакать, и мало сил для настоящей грусти. И вот они ушли.
В нашей умирающей деревне остались лишь старики, женщины и дети.
  
23
 
Время страха
 
Началось время страха. Каждую секунду бодрствования мы старались сохранять бдительность, держа открытыми глаза и навострив уши. И спали мы всегда вполглаза: что, если на нас нападут ночью? Мы жили как загнанные животные и, подобно животным, боялись неба над землей и земли под ногами. И как испуганные животные, мы ходили табуном, будто многочисленность могла обеспечить нам безопасность.
Немало хижин неподалеку от нашей уцелело. Мы с мамой и сестрой переехали в одну из них, остальные заняли наши соседи. Мы объединили скудные припасы и постельные принадлежности. Каждый вечер мы собирали у себя выживших и ужинали одной большой семьей. За едой мы рассказывали свои истории, оплакивали наши ужасные потери. Объединенные скорбью, мы делились друг с другом страданием.
Мариам — женщина, которую я вернула из мертвых, — и ее малыш остались с нами. Каждый вечер она непрерывно плакала, и все плакали вместе с ней. Ее боль заставляла нас вспоминать, вновь и вновь возвращаться в тот ужасный день. Но за это никто ее не корил. Мариам жила внутри своей боли, и мы опасались, что она никогда из нее не выйдет. Ей нужно было выйти — ради сынишки, если не для самой себя.
Что касается меня, я изменилась за одну ночь. До нападения на нашу деревню я все еще была жертвой — женщиной, пытающейся свыкнуться со своим собственным ужасом. Теперь все мои переживания вытеснила жгучая ярость. Я хотела драться. Я жаждала сражаться и убивать арабов — тех, кто сотворил это зло. Тех, кто украл моего отца, моего чудесного, чудесного отца. Тех, кто сжег и осквернил нашу деревню.
Она была полностью разорена. То, что джанджавиды не могли унести с собой, они разгромили, сожгли и истребили. Даже деревенский водяной насос был разбит. Трупы они сбрасывали в колодец, чтобы отравить воду. Нам стало ясно, что это планировалось заранее, чтобы каждый, кому повезло спастись при нападении, немногим позже умер бы от голода или жажды. Они пришли не только убить нас, но уничтожить саму нашу способность жить.
Маленькие дети продолжали спрашивать, почему джанджавиды сделали это, почему они хотели, чтобы мы все умерли. Как отвечать на такие вопросы? Что мы могли сказать? Когда дети спали, мы беседовали. Арабские племена всегда были беднее нас: у них не было поселений, не было хлебов и было мало скота. Так откуда же у них то мощное оружие, с которым они нападали на нас?
Мы знали, что тут не обошлось без правительства. Джанджавидами кто-то руководил.
Если бы они явились лишь для грабежа, зачем было разрушать деревню? Что за выгоду им это принесло? Вероятнее всего, они действовали по приказу свыше. Осознав это, даже самый простодушный крестьянин понял, что арабское правительство решило поддержать своих и стереть нас с лица земли.