Слезы пустыни

Но вечно так продолжаться не могло. Я поделилась своим беспокойством с отцом. Отчего бы мне не вызваться работать в больнице в Хашме, предложил он. Тогда, возможно, вся семья переедет в город и избавится от нависшей над нами опасности.
Отец разрывался между преданностью деревне и страхом за семью. Если мы собираемся переезжать в Хашму, сказал он, тебе придется уговаривать маму и бабулю. Там у нас оставался дом, и это облегчило бы переезд. Тщательно выбрав момент, я подступила к матери. Попытка оказалась не слишком удачной.
— О, так ты хочешь кожу сменить? — осведомилась мама. — Хочешь забыть свои корни, отвернуться от того, кто ты есть?
— Что ты имеешь в виду? — задала я встречный вопрос.
— Хочешь, чтобы мы жили в арабском городе, среди арабов? Тех самых людей, которые пытаются нас убить?
— Да нет же. В городе живут разные племена. И к тому же мы ведь только на время…
— Ты это бабушке скажи. Иди и скажи ей, что хочешь бросить деревню как раз тогда, когда мы тут всем нужны. Ты ведь выучилась на врача, ты можешь помогать своим!
— Послушай, ты всегда жила только здесь, в глуши. Ну чем плохо переменить обстановку? Ты ведь даже попробовать не хочешь! Ты не знаешь, как там люди живут.
В глазах матери вспыхнул гнев.
— Говорю же тебе, иди и потолкуй с бабушкой! Ты хорошо меня слышишь? Вы все думаете, что я простушка, — ну так иди и испробуй свои доводы на ней.
Я знала, что без поддержки матери никогда не сумею убедить бабулю покинуть деревню, и отказалась от этой идеи. Но через несколько дней я услышала, как мама говорит об этом с Ашей, одной из своих лучших подруг. Я терпеть не могла Ашу, страшно ограниченную и консервативную. Они болтали через изгородь. Мама сомневалась — была ли она права, отказываясь переезжать в город.
— Знаешь, она думает, что там будет безопаснее, — нерешительно рассуждала мама. — И она может работать врачом в больнице.
— Ах, ты сильно ошибаешься, — сказала Аша. — Твоя дочь хочет, чтобы ты повсюду за ней хвостиком ходила! Это неправильно.
— Ты так думаешь?
— Сама посуди, твоя дочь уехала в большой город и слишком долго там прожила. Слишком много городской жизни. Слишком много книг. Она стала слишком взбалмошной.
— Да с чего ты это взяла?
— Ты знаешь, что такое город. Там никто не имеет представления о своих соседях; там едят в одиночку. Человек умрет, а на похороны никто не приходит. Не сможешь ты так жить. Ты с ума сойдешь. А твоя дочь думает, что это нормально? Да брось ты.
— Может статься, ты и права…
— Помнишь те похороны в Хашме? Помнишь? Ни один из соседей не удосужился явиться. Ни один. Без деревенских не было бы никаких похорон. Ты хочешь совершить ту же ошибку, что и они, и всё из-за сумасбродных затей твоей дочери?
— Но мой муж обеими руками «за». Он говорит, что главное — безопасность семьи. Тут он прав, не думаешь? Плюс в городе Халима может получить хорошую работу в больнице…
— Послушай, просто найди ей мужчину — это ее образумит. Я имею в виду… ей сколько сейчас? И до сих пор не замужем? У всех ее подружек уже по трое или четверо детей. Она скоро совсем перезреет, и никто не захочет взять ее за себя. Разве это нормальная жизнь для женщины? Даже если она достигнет небесных высот после всех этих наук, все равно вернется в деревню. А для этого ей нужен мужчина.
Взгляды Аши были типичны для многих моих односельчан. Я слышала, как она втолковывает маме, что мне нужен мужчина, который меня укротит. Затем предложила поговорить с моим отцом, но мама сказала, что он почти всегда принимает мою сторону. Аша согласилась, что это осложняет дело — как можно надеяться на успешное «укрощение», если меня поддержит отец?
Мне надоела эта чепуха. Производя как можно больше шума, я вышла и протопала через двор, и Аша сразу же перевела разговор на свой урожай кукурузы. Я выбежала из ворот, смерив ее суровейшим взглядом. Если бы взгляды могли убивать, она умерла бы на месте. Я была особенно зла, потому что всего неделю назад обрабатывала Аше болячку на ноге.
 
В конце концов я решила попробовать поработать волонтером в больнице в Хашме. При необходимости я бы переехала в город одна. Отец отвез меня на своем лендровере поговорить с доктором Салихом, одним из его загавских друзей-докторов. Доктор Салих был специалистом по выбранному мной направлению — акушерству и гинекологии — и сразу согласился, чтобы я ассистировала ему в палате. Ему не хватало персонала, и моя помощь была бы неоценимой.
Сначала я хотела жить в квартире младших врачей, но дядя Ахмед настоял, чтобы я осталась с ними. Отец согласился, что так будет лучше, по крайней мере, в течение первых нескольких месяцев. Мне предстояло немедленно приступить к работе: помогать доктору Салиху принимать роды и ухаживать за матерями и новорожденными. Доктор Салих обладал весьма импозантной внешностью и был худ как щепка. Мы, младшие врачи, шутили, что его может унести порывом ветра.
Я любила общаться с молодыми мамами и помогать им производить на свет младенцев. И мне повезло работать с доктором Салихом — добрым человеком и одухотворенным учителем. Сейчас я занималась именно тем, о чем мечтала все годы учебы, и это было большим счастьем. Мысли о неприятностях, угрожавших деревне, отступили на второй план, но никогда не уходили полностью. Тревога непрестанно пожирала меня, словно ноющая боль.
Через месяц после того, как я начала работать, пришло наконец письмо из министерства. В нем значилось, что в отделении реанимации и интенсивной терапии недостает персонала и мне выделено место для стажировки. Заведовал отделением доктор Рашид, араб из племени берти. В его задачу входило обучить меня всем тонкостям дела. Я очень скоро прониклась симпатией к нему: он был настоящим профессионалом, к тому же нередко давал мне возможность работать самой, склоняясь над моим плечом и мягко направляя.
Доктор Рашид имел дело с любыми пациентами, независимо от их расы, цвета кожи или вероисповедания. Но в новом для меня отделении царили напряжение и психологический стресс. Бесконечный ужас, бесконечные потоки крови, вывороченные кишки. Работать было тяжело и утомительно. И все же я знала, что справлюсь. Я довольно быстро поняла, что мы лечим жертв конфликта, который распространялся по всему Дарфуру, и тревога за семью овладела мною с удвоенной силой.
Конечно, никто не заявлял открыто, что получил ранения в бою. Прямо в самой больнице находилось полицейское подразделение, и каждый пациент должен был заполнить формуляр, прежде чем приступать к лечению. Формуляр подписывал врач, заносивший в него заметки о телесных повреждениях пациента и то, каким образом они были получены. Система была разработана для выявления в Дарфуре мятежников, чтобы можно было забрать их из больницы и отправить под арест. Но из этих правил были исключения. Некоторых раненых доставляли с полицейским эскортом. В подобных случаях допускалось оказание медицинской помощи без каких-либо формуляров. Эти раненые были джанджавиды — «джинны на коне», или «дьявольские всадники», — арабы, которых правительство вооружало, с тем чтобы они нападали на наши деревни. Но у меня ушло несколько недель на то, чтобы понять, что к чему.
А когда я разобралась, надо мной уже сгущались тучи.
  
16
 
Реанимация и интенсивная терапия
 
Время текло; я тампонировала, промывала, зашивала кровавые раны, накладывала гипс на сломанные конечности. От каждого пациента я узнавала все больше о войне и боевых действиях. Некоторые из раненых были черными африканцами, другие — арабы из различных племен. Я лечила представителей обеих враждующих сторон.
Чернокожих врачей в больнице было мало, и я поняла, что могла бы помогать своим, давая им уверенность в том, что их лечат надлежащим образом. Я чувствовала, что это крайне необходимо, и стала работать сверхурочно, приходить в палату по вечерам, чтобы выслушивать истории «моих» пациентов и подбадривать их. Для того чтобы быть поближе к ним, я переселилась из дома дяди в общежитие больницы.