Крепостная (СИ)
— А ты молодец, девка! – зародившийся в барине интерес к моим мыслям обнадеживал. Пусть я первое время побуду ученой обезьянкой. Я не против. Но через время он допустит меня к своим мыслям. И может даже поделится тем, как обстоят дела в его поместье.
— Да куда мне до вас, барин. То ведь все на на виду, как на ладошке лежит. Коли представишь, и сразу ответ понятен. А меня не гоните, я, поди, пригожусь вам, Осип Германыч. И по дому могу, и по кухне, коли Нюрка взбрыкнет да уйдет за волей этой. Не поймут ить они сразу, что там, на воле кабала еще тяжелее. Над ними ведь не хозяина не станет, а защитника!
— Куда уж тебя гнать-то? Не выдумывай. Вы с Фирсом первые, кто на довольствие поставлен будет. Ежели захотите, конечно, - голос барина зазвучал радостнее. Значит, я просто озвучила то, что он хотел слышать.
На следующий день Фирс ворвался в гостиную прямо в тулупе. Барин дремал в кресле после обеда. На его груди покоилась газета, которую я караулила, как ястреб.
— А? Хто? – Осип всхрюкнул ото сна и чуть было даже не вскочил, когда услышал стук двери.
Я посмотрела на Фирса ненавидящим взглядом.
— Прости, барин. Так к тебе гости, — поняв, что натворил, он попятился. - Пускать прикажешь али отправить обратно?
— Кто там? Ты можешь сразу говорить? – вставила я, как самый главный охранитель покоя хозяина. Да, я в такие минуты чувствовала себя русской борзой, вскидывающей морду на каждый шум. Но раз мне была уготована судьбой эта роль, я исполняла ее ради своей же безопасности.
— Барыни какие-то. В карете приехали. Забыл я, как зовут-то. Сказали мне, а я, пока бежал, все забыл! – Фирс мял в руках шапку, а с шубы начинало капать на светлый половик.
—Веди гостей, - барин, вздохнув, встал. Я подала ему трость.
В гостиную ввалились две женщины. Благо работница в прихожей помогла им раздеться. Они важно вплыли в шикарных, словно собирались на бал, платьях.
— Осип Германович, как же я рада вас видеть! – замельтешила та, что постарше. Лет ей было примерно как барину. Полноватая, но не толстая. Морщин на ее лице почти не было, и это позволяло считать ее моложе. Но руки и шея их обладательницы меня никогда бы не обманули.
— Лукерья Митревна, душенька, - баюном замурлыкал наш барин и пошел навстречу, - это как же вы изволили зайти на огонек? Чему я обязан таким гостям?
— Решила, раз вы сами не зовете, надо идти! - Лукерья имела шикарный бюст, наваливающийся на корсет, но шею и декольте закрывало кружево платья. Она знала, что можно и что нельзя. Часики на запястье, небольшой, но явно золотой гребень в волосах, чарующий взгляд – все это выдавало в ней модницу и бывшую красавицу.
— Простите, душенька, но пока я в трауре. Да и здоровье, знаете ли… подводит… решил не докучать своим кислым видом, - барин, пока его знакомая фыркала над его самооценкой, указал мне принести чай и все к нему.
Когда я вошла за Фирсом, несущим самовар, Лукерья всплеснула руками:
— Ой, все никак не привыкну, что у вас по-деревенски, а Лидия тоже так любит, правда, Лидонька? – Лукерья повернулась к женщине, пришедшей с ней.
Я наконец рассмотрела вторую гостью, и она мне откровенно не понравилась: светлые с проседью волосы, узкое, будто изможденное лицо, тонкие, туго сомкнутые губы. Платье вишневого цвета с воротником под горло, черное кружево, где надо и где не надо. Она походила на вдову с большим стажем.
— Правда, Лукерья Митревна. Правда! —только и сказала бледная Лидия. Эмоций ее лицо не выражало совсем. Статуя, а не женщина.
Они точно не были подругами. Яркая, живая, гомонящая, темноволосая, хоть и тоже с проблеском седины, восхищенная всем Лукерья, была антиподом Лидии. Такие редко дружат. Ну, или дружат тогда, когда это необходимо.
— Рад, что вы зашли. Только коли знали бы, что будут такие гости, то и стол бы собрали по…. – начал было барин. Но Лукерья тут же перехватила бразды правления в свои руки и даже чай бросилась наливать барину сама. Подавала все Лидии, чтобы тот получил и чай, и варенье из рук гостьи.
И тут мне стало все понятно: это очередное сватанье!
Глава 15
Река Урляда, впадающая в великолепный могучий Урал, покрытая льдом, стала любимым местом для игр детей. А я старалась встать утром пораньше, переделать все дела и до того, как Осип Германович выйдет из своей комнаты, облаченный в тяжелый теплый халат, нагуляться и надышаться морозным утренним воздухом. По тропам, натоптанным вчерашними детскими хороводами, можно было дойти до другого берега. С него наше поместье выглядело просто огромным. Находясь среди построек, казалось: вот оно всё, прямо перед твоими глазами. И только глядя с противоположного берега, можно было осознать весь масштаб усадьбы.
Привычка просыпаться рано пришла с возрастом, когда мои сынишки уже сами поднимались по звонку будильника. Видимо, наступил тот самый момент, когда сладкий сон перестает быть милым спутником, отпускает тебя даже в дни, когда ничего не запланировано. До этого я вставала тяжело, нехотя. А сейчас, как только я открывала глаза, на меня снисходило счастье: впереди новый день, новые люди, новая глава жизни.
Я вдруг поняла, что крепостной я была в прошлом, а не сейчас. Да, конечно, мне посчастливилось попасть в этот дом, в эту девушку. Но, в сравнении с моим прошлым, теперь у меня был опыт, знания и огромное желание творить свою жизнь самой.
Таким вот розовым от рассвета, морозным и прозрачным утром я совершала свой «обход». Прежде на другую сторону реки иногда проходили мужики с топорами за поясом, а кто-то уже ворочался с вязанкой нарубленных хворостин. Но сегодня, на мое счастье, на реке я была одна.
Летом устье снова загудит пароходами, голосами людей, собирающихся у причала. Берега наполнятся мычанием стада, направляющегося на поле. А сейчас, зимой, когда кажется, будто природа отвоевала себе немного времени на отдых, можно было услышать, как ухает в лесу сова, как трещит лед.
Было в этой тишине еще одно прекрасное отличие: отсутствие гула самолетов, который всегда действовал на меня удручающе. Мне казалось, что какой-то неведомый огромный зверь плачет вдалеке. И его тоска передается мне, отчего я чувствую его печаль всей кожей.
В коротком каракулевом обдергайчике, как его называла Глафира, было не жарко. А вот руки в огромных кусачих варежках из верблюжьей шерсти изнывали от жары.
Замерев, я смотрела в девственно чистое небо. Вдруг за моей спиной со стороны леса захрустел снег. Осторожно. Так, словно кто-то аккуратно, боясь быть замеченным, хочет подойти ко мне сзади.
Охнув, я обернулась и заметила высокого кареглазого мужчину. Да, по сравнению с возрастом Наденьки, это был взрослый мужчина. Я же, ещё не забыв свой прежний возраст, могла идентифицировать его как молодого чуть за двадцать лет юношу.
— Простите. Не хотел вас пугать. Я бы еще стоял и ждал, но нога затекла так, что невмочь, - его губы растянулись в совершенно милой улыбке. Глаза блестели от слезы, которая возникает часто на морозе.
На нем не было шапки, но высоко накрученный, весь в изморози от дыхания шарф, видимо, должен был защищать уши. Тулуп с расстегнутыми верхними пуговицами и валенки были в снегу.
— Вы там упали? – зачем-то спросила я и немного отошла с тропинки.
— Нет, просто… снег с деревьев слетел в самый неожиданный момент, - голос его звенел в тишине чисто и гулко, словно гитарная струна.
— Я думала, что одна гуляю здесь так рано, - опять заметив, что он смотрит на меня безотрывно, вставила я.
— Обычно я не делаю этого, но если вы гуляете каждое утро, я готов составить вам компанию, - мужчина сделал шаг вперед, стянул рукавицу и протянул ладонь, - Евгений!
— Я Надежда, - быстро освободила правую руку, а мой новый знакомый быстро взял мою и поцеловал.
Не понимая, как реагировать, я отвернулась и пошла в сторону дома. За спиной под его шагами хрустел снег.
— Вы ведь из усадьбы Осипа Германовича? – раздалось за моей спиной. Я радовалась, что тропка узкая и идти по ней можно только по одному.