От -50 до +50: автостопом и пешком по России, Азии, Африке
Мы решили не спонсировать тюремный бизнес и притворились полностью безденежными. Тюремщики сжалились над нами и объявили всеобщий сбор денег для помощи голодающим иностранцам. О чудо, они собрали нам 2 быра 75 копеек! Ещё два быра мы наскребли сами по карманам (доллары решили не показывать), и всего у нас 4,75 быр! Живём! Заказали сахару на 20 коп.
Дел никаких не просматривалось. Я написал жалобы в вышестоящие инстанции (на английском языке). А также сочинил надпись на стене камеры — на амхарском языке, с помощью словаря. За отсутствием амхарских шрифтов не могу её воспроизвести здесь. Украсили камеру фотографиями и открытками России и Москвы — обживаемся. Охранники заходят и дивятся. Вечером решил побороться с Ильёй, и он меня завалил несколько раз подряд. Надо мне больше тренироваться — или меньше есть инжер с поносным соусом.
С наступлением сумерек ходили проверяльщики, и, перед тем как запереть камеры на ночь, проверяли количество заключённых. По всему полу камер и во дворе валяются крошечные кусочки высохших, когда-то недоеденных кем-то инжер.
Воскресенье, 19 октября
И вновь рассвет. 6:00 по европейскому времени. Железная дверь нашей камеры с грохотом распахивается. Вместе с утренним туманом в нашу камеру проникает охранник. Деревянным бруском колотит по двери камеры, чтобы вставали. Мы лениво открываем глаза. Охранник достаёт белозубую улыбку:
— Хэллоу, мистер! Хау а ю? Файн?
— Ноу!
— Вай?
— Вай, вай… Потому что мы в тюрьме! — спросонья отвечаем мы.
Хочешь, не хочешь, а надо вставать. В рассветном холоде (+12ºС) сорок обитателей тюрьмы бегут через весь двор во внутренние ворота и далее в сортир. Сортир не закрыт, и стоит кому-то задержаться, охранник стучит по цементной стене деревянным бруском. Теперь можно вернуться во двор и умыться, к тому же скоро (через два часа) принесут завтрак — по стаканчику чая с маленькой булочкой.
Днём камеры не заперты, и заключённые могут выходить во внутренний двор. Общаются свободно. Во дворе — три крана с водой и три ведра для мочи. Сам двор примерно восемь на восемь метров, ограждённый с двух сторон дверями камер, с третьей — решётчатыми окнами, за которыми спрятано начальство тюрьмы. Окна замазаны чёрной краской, и что за ними происходит, мы не видим. Четвёртая стена содержит железную дверь с окошком — в дверь можно постучать, и в окошко выглянет недовольная морда охранника. Иногда эта морда продаёт заключённым сигареты и принимает заказы на другие товары «с воли». Я думаю, что доставка товаров с улицы в тюрьму является неплохим бизнесом: не имея выбора, заключённые вынуждены приобретать всё по завышенным ценам, разница — в карман охранника. Над дверью с окошком — забор в два метра высотой, а за ним, снаружи — внешний двор, где находится туалет (туда нас выгоняют по утрам). Во внешний двор выходят двери Управления тюрьмы, и всё это тоже окружено вторым забором. Над этим вторым забором возвышается будка, где сидит, скучает солдат с автоматом.
После завтрака — прогулка по внутреннему дворику. Днём во дворе тюрьмы тепло — +25ºС. Можно погреться на солнышке, посмотреть наверх, на облака, пообщаться с коллегами по несчастью. Заключённые все африканцы. Одеты не бедно, здесь нет совсем нищих жителей деревень, для которых, наверное, заключение было бы благом — ничего не делай, кормят, есть крыша над головой… Все обуты, но ни у кого нет шнурков на ботинках. Только мы да один высокорослый человек ходит в ботинках и шнурках — это оказался иностранец, из соседнего Судана, знающий английский язык! Мы подолгу разговаривали, обсуждая преимущества Судана и недостатки Эфиопии.
Суданец, по его словам, побывал во многих странах Африки, Азии и Европы, по своим каким-то бизнесменским делам (этим и объяснялось его знание английского языка), а в Эфиопии был арестован случайно, по какому-то визовому недоразумению. Он уже 6 дней в заточении. Каждый день обещают, что отвезут его в Иммиграционный офис, но ничего не происходит.
— Мистер, мистер! — подзывает нас англоговорящий вертухай из окошка. — Не общайтесь с этими людьми! Они очень плохие!
— Хорошо, хорошо. А ты можешь купить нам бананы?
Оказалось, что бананы в тюрьме — запретное лакомство. Трём конвоирам подряд мы пытались подсунуть три быра, но они не брали, отвечая, что бананы не позволены. Наконец Илья, измученный безбанановой жизнью, достучался в железные ворота и передал 3 быра женщине-охраннице. Она обещала исполнить наше поручение. И точно, примерно через полчаса запретный плод доставлен. Нас вызвали из ворот, и между внутренней и наружной стеной, у сортира, нам передали из-за спины бумажный свёрток с запретным плодом. Пронести его во двор нам не разрешили, пришлось съесть все бананы тут же, на обочине у тюремного сортира, под дулом автомата с вышки. Два банана спрятали в карман.
— С бананом в камеру нельзя! — предупредил нас охранник, но всё же пропустил. Так мы вернулись в камеру, сжимая в кармане по запретному плоду. Следует заметить, что ввиду исключительности нашей просьбы солдаты никак не нажились на нас и даже передали вместе с бумажным пакетом сдачу — 50 бырских копеек!
* * *Общение с суданцем навело нас на воспоминания о Судане. Не так давно, ещё месяц назад, мы были в Судане, в жарком и солнечном Хартуме!
Да, Африка изменяется. Судан, вот заповедник прошлого — и столетия проносятся за годы в самых далёких деревнях. Пришли деньги, строятся дороги, идут фуры с товарами из Порт-Судана — везут японские автомашины и китайское барахло. Сперва в столице, а потом и в других городах построятся многоэтажки. Уже появилось мороженое и пепси-кола, и искусственные соки из консервантов вытесняют естественные соки, выжатые при вас из настоящих фруктов. В иорданской Акабе — эквадорские бананы уже дешевле местных, а местные исчезли. В суданской Донголе — купили суданские штаны, а они не суданские, а китайские. В эфиопском Аддис-Земене — пошли ночевать, и опять китайцы, дорожные рабочие, приютили нас на ночлег. Все жители Эфиопии ходят в европейском сэконд-хэнде, и никто в стране не производит самошитую одежду, остались пока сандалии из шин, но и они скоро исчезнут.
Дороги от каждого порта используются как щели, в которые вползают товары из разных стран мира. Местные ручные ремёсла и искусства отмирают и исчезают. Старинные мечи и кинжалы отступают перед современными автоматами и танками российского производства. Всё одинаковеет!
Там, где никогда не было электричества, там, где люди жили сельским трудом и верили, что их жизнь полна и радостна — появляется богатый человек, покупает генератор и спутниковую тарелку, всей деревней к нему все валят смотреть телевизор, и из телевизора на них лезет потребительская зависть — желание иметь машины, газировки, жвачки, минеральную воду и стиральные порошки. И вот прокладывают дорогу, и в магазины завозят бутылочную колу. Уже в Судане появился новый сорт каркаде (суданского красного чая) — в бумажных одноразовых пакетиках, и женщины на базарах уже порой заваривают его. И вот люди покидают землю и спешат в город, чтобы там заработать деньги на все эти новомодные товары, а потом и на другие, и никогда желаниям человека нет конца.
Всё дешевле транспортировка, но всё больше потребности и искушения. Всё быстрее и больше надо зарабатывать денег, нужно скорее устраиваться на одну из всемирных фабрик и работать всё больше, чтобы производить всё больше. Из Судана нефть, из России оружие, из Китая одежда, из Японии машины, из Америки доллары, из Малайзии фотоаппараты, из Гонконга компьютеры, из Эквадора бананы, всё больше и больше, и нет этому конца. Последние страны, которые из-за внутренних войн или необычных политических режимов были отгорожены от этого всемирного вещеобмена — Афганистан, Ирак, Ливия, Судан, Чад, Ангола — исчезают, превращаются в одинаковые демократические республики, в различные цеха всемирной фабрики, потребляющей не только человеческое время и силы, но также самодостаточность, спокойствие и свободу.