От -50 до +50: автостопом и пешком по России, Азии, Африке
Водители плотно меня накормили, повторяя, что афганцы всё всегда всем делают бесплатно, и рекламировали другим посетителям харчевни: «Пешком идёт!» Все удивлялись, так как здесь «автостопом» означает «пьядэ», «пешком»! Мы пьём чай, а столовщик моет стаканы в арыке, из которого все моются и пьют, и в котором тут же плавают кости крупных животных (съеденных в этой харчевне), очистки от овощей и прочий мусор.
А рядом люди жили своей жизнью. Бородатый седой старик с мешком за плечами, лет восьмидесяти, тащился куда-то (тоже «пьядэ»), опираясь на посох. Другой старик, помоложе, сидел в харчевне и деловито закладывал за губу… носву. Зелёную жевательную траву слабонаркотического действия, которую порой жуют таджики и афганцы. Люди, употребляющие носву, повсюду следят своими зелёными плевками. Говорят, что от неё меньше хочется спать (водители подчас применяют её). Сколько я не уверял водителей, что носва это харам, никто мне не верил. В городах носва кое-где продаётся открыто, в пакетиках на развес. А вот других наркотиков я в продаже не видел.
Повсеместно виднелись дети, возвращающиеся из школы. Похоже, здесь теперь ввели всеобщее бесплатное низкоэффективное обязательное обучение.
В одном селе вдоль дороги шёл базар. Посреди базара стоял танк — как новенький. Все его объезжают, наверное, уже лет двадцать. Жаль, что китайцы далеко, не достали ещё до этих мест, чтобы распилить его на металл и вывезти к себе в Поднебесную. И целиком ведь не утащить. А в других местах — тоже старые танки, и ведь это не только деньги и металл, но и непонятно за что угробленные жизни. Стоят они, как надгробия. А зачем всё?
Железные ворота-калитки в некоторых деревнях созданы из разных ржавых огрызков железа, включая обломки лопат, жесть из американских гуманитарных консервов с надписью «USA», и пр. Вилы у крестьян полностью деревянные, из суковатого дерева. Обмолот зерна — повсюду. Сезон.
Грунтовая дорога из Бамиана соединяется с основной в городе Чарикар. Там начинается асфальт — удивительное чудо, приближающее города впятеро. Если измерять страны и расстояния не в километрах, а в днях пути (на машине), — географические очертания мира окажутся совсем другими, чем мы их представляем на глобусе. Некоторые страны, например Европа, Украина и вся Европейская часть России, станут ничтожными, если выбрать правильный масштаб. Например 1 сантиметр = 1 день езды на машине, ну для точности 12 часов езды на легковушке или джипе. На асфальте и на равнине это будет, например, 1000 километров, хотя асфальты тоже бывают разными: на автобанах и 1500 км, а где-нибудь в российской глубинке или в горах поменьше. Таким образом, «афганское кольцо» будет неравномерным: от Мазари-Шарифа до Кабула будет меньше сантиметра, с Кабула до Кандагара столько же, дальше до Герата сантиметра полтора, а с Герата до Мазара — уже три сантиметра, а с Герата до Кабула напрямик — сантиметра четыре-пять, не меньше. Россия от Калининграда до Читы уложится в 7 см., а от Читы до Анадыря и Уэлена будет сантиметров тридцать, и то проходимых только на некоторых машинах и только в зимнее время. Судан, Чад, Центральная Африка и Конго-Заир на такой карте превысят размеры Европы и Америки во много раз, и это будет правдивая величина: ведь куда важнее знать, что требуется два месяца на пересечение Конго-Заира, или месяц на Судан, — чем умничать, говоря, что площадь Судана и Заира — примерно по 2,5 миллиона кв. км. «Миллион квадратных километров» ничего не говорит, а вот два месяца на пересечение страны — и сразу всё понятно.
К сожалению, изготовление такой правдивой карты в двумерном плоском пространстве бумаги весьма затруднено. Придётся объяснять лишь словесно, что асфальт сокращает дороги, приближает расстояния и исторические эпохи. Двадцатый век, и вслед за ним двадцать первый, бегут вдогонку друг за другом по асфальтовым дорогам, оттесняя на забытые пыльные грунтовки век девятнадцатый и восемнадцатый, и оставляя минувшие тысячелетия прятаться в тупичках конских и пешеходных тропинок — а те испуганно прижимаются к стеночке, когда мимо по параллельному асфальту проносятся светящиеся фуры, гружённые современностью.
Город Чарикар. «Бородатые» ЗИЛы — с бородой из цепей и бубенчиков, по пакистанскому образцу. Газированная вода в бутылках охлаждается в арыке. Водитель и новые афганцы после пыльной дороги занялись самоочисткой: шофёр помыл машину, пассажиры постирали платки и носки и повесили их сушиться на крышу и на «дворники» такси.
Ближе к вечеру перевалили Саланг — быстро и легко. По сравнению с поездкой три года назад — всюду новый асфальт, обломки танков и БТРов убрали, почти всё разминировали, появились новые харчевни и магазины, скоростные автобусы с кондиционером, и уже трудно узнать — я всё вглядывался, но не мог узнать — те горные сёла, мимо которых проходил три года — три тысячелетия назад. В тоннеле появилось освещение, дорожная разметка и кнопки с надписью «SOS». Дорожные знаки! Километровые столбики!
Осталось-таки пара минных полей, но там уже — красивые щиты и знаки, «Осторожно — мины!» А может быть, их оставили нарочно — как напоминание о минувшей войне? Или, наоборот, на случай очередной войны, чтобы потом не утруждаться и не минировать заново?
Я не узнал ни одного места, хотя тогда думал, что запомнил их навсегда.
Нельзя в одну и ту же реку войти дважды, и нельзя один и тот же Саланг проехать дважды. Дети, которые бегали за мной три года назад, уже выросли, смотрят телевизор и продают газировку в придорожных харчевнях проезжающим грузовикам.
Асфальтовые дороги — враги настоящих путешествий, несмотря на то, что многие думают обратное.
…А в заполненных до предела расписных пакистанских грузовиках проезжают мимо мухаджиры из города Пешавара — бывшие беженцы, возвращаются домой, — и везут в кузовах сундуки, велосипеды, ящики, табуретки, дрова (вдруг на новом месте не будет дров?), детей, старух. Даже вентилятор ехал на вершине одного кузова — и он крутился, действительно крутился, приводясь в движение встречным ветром!
Расстались мы в городке Хинджан. Таксист и его крутые пассажиры (звали их Мохаммед Айдар и Мохаммед Хасан) отправились к себе в Мазари-Шариф, а я решил изучить городок Хинджан, переночевать там, а также съездить (или сходить) в афганскую глубинку — в города Бану и Нахрен.
Хинджан. Состоит из множества (много сотен) глиняных кубиков-домиков, окружённых двориками с глиняными стенками, и нескольких сотен полей, ступенчато спускающихся к реке. Между полями прорыты узкие поливные каналы, с помощью системы заслонок (из камня или дёрна) вода попеременно подаётся то на одно, то на другое поле, и полностью его заливает. Через мокрые поля ведут хитрые, почти невидимые насыпи-тропинки, имеются пересекающие каналы мостики из одной-двух палок, истёртых добела тысячью прохожих. Через речку имеется длинный шаткий мост, по которому, однако, переходят не только пешеходы, но и граждане с ослами, гружёными поклажей.
Я решил заночевать научным способом. Понятно всем, что этот шаткий мостик — самое средоточие поселковой жизни, где вечером проходят все жители, возвращающиеся с полей, пастбищ и проч. Я перешёл речку и обосновался на берегу, начал мыться и стираться. Афганцы, как я и предполагал, ещё с моста видели меня и не шли дальше в свои дома, а собирались на берегу вокруг моего рюкзака, обсуждая моё появление.
Когда я постирался, достал хлеб, набрал воду из реки и принялся ужинать, число зрителей уже превысило тридцать человек. Солнце между тем опускалось. Прервав поедание хлеба, я демонстративно пересчитал всех зрителей и объяснил им:
— Сегодня, спать, твой дом, можно. Завтра, дорога.
Моё изречение вызвало гул обсуждений и толкований. Я продолжил есть хлеб, гул всё нарастал. Наконец один из толпы, самый смелый дядька, понял моё предложение, поманил меня рукой: пошли! Переночуешь, иншалла, а завтра в путь.