Тайная связь

– Сынок, он в тяжелом состоянии. В реанимацию не пускают с ночи. Сказали, он в коме.
Эмин Шах в коме. Это хуже, чем я себе представляла.
Диана льнет к старшему сыну и плачет навзрыд. Как тогда, позвонив по телефону и упрекнув сына, что он до сих пор не в больнице, не рядом с отцом. А Эльман занимался со мной любовью и совсем ничего не знал.
– Что же я буду делать без него, Эльман? Я умру без твоего отца, умру.
  
Эльман тяжело дышит, я даже отсюда видела, как высоко поднимается его грудная клетка. Женщинам везло больше – они могли плакать, а Эльман лишь взглядом мог выражать свой ад изнутри.
Он сажает мать на кресло, а сам идет к врачам и долго-долго с ними разговаривает, выясняя состояние отца. Я ничего не слышу, лишь стою как вкопанная и понимаю, что пора уходить.
Только понимаю слишком поздно.
Я слишком поздно слышу шаги, которые неумолимо ко мне приближались.
А когда я вскинула глаза, то встретила на себе дикий разъяренный взгляд.
Взгляд Мурада Шаха.
Между нами было метра четыре. Кажется, что он далеко, но по правде – очень и очень близко.
Я застываю, прикованная к углу, за которым наблюдала семейную трагедию. Дыхание спирает напрочь. Это беда. Самая настоящая беда. Мы виделись однажды, и он, наверное, меня узнал.
Стиснув челюсти, Мурад мажет по мне взглядом как по пустому месту, затем его взгляд соскальзывает на больничные стены, и он отворачивается вовсе. Не останавливая шаг, Мурад уходит напрочь.
Не узнал. Боже, не узнал. Он даже не остановился.
Я отмираю, нахожу глазами больничные двери, за которыми можно было спрятаться, и на адреналине пытаюсь открыть любую из них. Три из четырех не поддаются. За бешено колотящимся сердцем я слышу шаги. Он возвращается. Мурад не узнал меня в первый раз – он был на эмоциях, после драки, но сейчас возвращается, чтобы убедиться в том, что ему не показалось и он видел знакомое лицо.
Четвертая дверь поддается. Это оказывается пустая лаборатория, я примыкаю к стене изнутри и пытаюсь отдышаться. За дверью еще несколько секунд раздаются неторопливые, изучающие шаги.
Я захожу за ширму, хватаю со стула медицинский халат и набрасываю на себя – очень и очень быстро. Приглаживаю непослушные кудри, надеваю медицинский чепчик и не поворачиваюсь, когда дверь открывается.
В стекле, за которым стояли препараты, появляется его отражение. Я не ошиблась, вернулся Мурад. Он отличный сыщик и будущий прокурор, поэтому мое сердце колотится до чертиков сильно.
Бах-бах.
Бах-бах.
Лишь когда он уходит, я истощенно падаю на собственные руки. Мое любопытство почти довело до греха.
Когда я решаюсь уйти, в коридоре проходит целая делегация. Семья с охраной, среди них – знакомая мне девушка. Она сразу же подходит к Эльману. Очень близко.
Я отчего-то была уверена, что это те самые Батурины.
– Здравствуй, Эльман.
Эльман пожимает руку ее отцу и приветствует его. С ней он тоже разговаривает, и очень вежливо. Даже когда ее отец отходит в сторону, оставляя их наедине.
– Все будет хорошо, Эльман. Главное верить, – жалко утешает девочка.
– Спасибо.
Она хватает его за руку в попытке утешить. Совсем ненадолго, но их пальцы соприкасаются. Щеки девушки покрываются румянцем, и она взволнованно поправляет пряди длинных волос.
– Мне так жаль, Эльман. Я бы все отдала, чтобы тебе сейчас было чуточку легче.
Эльман убирает руки в карманы и внимательно смотрит на девушку. Кажется, ей льстит его внимание. Очень.
– Ты только скажи, если понадобится наша помощь, мой папа может…
Я больше не слушаю и мысленно посылаю все к чертям. Адреналин все еще гоняет кровь с удвоенной силой. Мне хватило преследования Мурада, после которого сердце еще билось сильно-сильно, почти навылет. Я достаточно увидела и услышала сегодня. Сбежав по лестнице вниз и выбежав на улицу, я нахожу взглядом машину Эльмана и юркаю внутрь.
Но Эльман не возвращается. Проходит час, начинается второй. Я понимаю, что он наверняка остался с мамой, чтобы поддержать ее, но и приехавшие Батурины, я уверена, тоже сильно задержали его.
Я листаю ленту в телефоне и едва сдерживаю себя, чтобы не написать Эльману с просьбой оценить, по какой шкале он охренел вести себя так воспитанно с дочкой Батуриных.
Но когда он приходит, я подмечаю сильную усталость на его лице, и вся моя злость куда-то улетучивается. Его отец в коме, и я совершенно не представляю, что он чувствует сейчас.
– Я задержался, – констатирует факт.
– Ничего. Как он?
Я кусаю губы и тревожно поглядываю на Эльмана.
– Тяжелое состояние. Огнестрельное ранение живота, большая потеря крови и черепно-мозговая травма. Пытались стрелять в сердце. Но мать сказала, что отец последний год не выходил из дома без бронежилета.
– Это его спасло, – понимаю я.
– Еще неизвестно.
– Наверное, в больницу к твоему отцу приехало много людей?
Имею в виду Батуриных, но хочу, чтобы Эльман сообщил мне об этом сам. Правда, он этого не делает. Ни о семье Бутуриных, ни о той девушке, которая так отчаянно боролась за его внимание, Эльман не говорит.
– Никто не приехал? Совсем?
Эльман игнорирует мой вопрос, заводит автомобиль и кивает на бардачок:
– Открой его, Ясмин.
Я делаю как он велит и вопросительно на него смотрю. В бардачке лежало оружие. Нескольких видов.
– Дочка мафиози умеет проверять магазин?
Я киваю. Умею, и судя по хромающему Андреа, умею не только это.
– Полный, – отчитываюсь спустя время.
– Отлично.
Когда мы добираемся до места происшествия, Эльман заглушает автомобиль и тяжело дышит. Здесь стоял тот самый внедорожник, на котором Эмин Шах приезжал к нам прошлой ночью. Авто было в плачевном состоянии, на месте завершало свою работу следствие и эвакуатор готовился забрать остатки от искореженной машины.
– С ним был кто-то еще? – спрашиваю осторожно.
– Коля, – бросает тихо. – Скончался на месте, защищая отца.
Это произошло на трассе, ведущей в аэропорт. Эмин Шах собирался покинуть Санкт-Петербург, когда его, по всей видимости, протаранил другой автомобиль. А потом его решили добить несколькими выстрелами в живот и в сердце.
Я замечаю, что Эльман не в себе, в нем дикие бесы и жажда крови. Эльман хотел знать, кто посмел замахнуться на его отца. Эльман взял из моих рук оружие, засунул его себе под пояс и мазнул по мне черным-черным взглядом.
– Оставайся в машине, Ясмин, – четкий приказ.
Его без проблем пропускают на место происшествия, потому что сына Эмина Шаха знают все.
К сожалению, слушать приказы я не умела, поэтому я вышла следом за Эльманом, осматривая местность. Ступая между элементами утильного автомобиля, я подбираюсь к обочине и замечаю блестящую вещь – маленькая, эта вещь приковывает мое внимание тем, что лежит в одиночестве в отличии от множественных осколков стекол.
– Эльман!
Он не откликается. Говорит со следствием, спрашивает, уточняет. Я присаживаюсь на корточки, убеждаюсь, что на меня никто не смотрит, и быстро подбираю найденный предмет.
Это оказалась подвеска, означающая «Бог войны».
Пальцы дрогнули, а затем я моментально засунула подвеску себе в карман.
Потому что, черт возьми, я знала, кому принадлежала эта подвеска.
Помимо дачи бабушки и дедушки, мы с братом отдыхали еще у дяди Рустама. Я даже знала историю этой подвески, и кто ему ее подарил – его жена Полина.
Получается, что мой дядя виновен в тяжелейшем состоянии Эмина Шаха.
– Ты меня звала?
Я вздрогнула и резко обернулась. Эльман стоял надо мной, убрав руки в карманы.
– Мне показалось, я что-то видела, но это оказалось стекло.
  
Солгала.
Боже, солгала.
Эльман прищуривается, осматривая меня взглядом – кажется, он почуял мою ложь еще за версту. Поднявшись на ноги, я льну к его груди и коротко целую жесткую шею, скользя пальчиками в вырез его рубашки.
– Я хочу домой, Эльман. Я так боюсь за тебя.