Душа птицы (СИ)
— Да, это правда, я любил выпить. Но я никогда не допивался до такого состояния, как твоя Эми.
— О, да, конечно, боже упаси, — съязвил я.
Отец посмотрел на меня искоса, хмыкнул, но промолчал.
Часть четвёртая
Армагеддон приближается
Небо над городом затянулось тучами, мрак надвигался отовсюду и, казалось, вот-вот поглотит чудесный Нью-Йорк.
Лично для меня одним из очевидных признаков, что затронуты какие-то глубинные основы нашей жизни, что сдвинулись тектонические пласты нашего бытия, стало появление в «скорой»… избитых бомжей. Да, именно так. В нашем отделении «скорой», разумеется, и до пандемии появлялись бомжи. Чаще всего они приходили сами, чтобы «отдохнуть» от тягот своего существования, поесть, поспать, немного протрезветь, а потом их выпроваживали, но чаще — они уходили сами. До следующего визита. Порой кто-то из них появлялся с синяками или окровавленным лицом, — обычно после падений, когда от выпитого алкоголя не держали ноги, или в результате глупых пьяных драк. Но по мере усиления эпидемии в наш госпиталь стали ежедневно привозить израненных, искалеченных бездомных. Их привозили машины «скорой», подобрав на улице по звонкам прохожих. У этих несчастных были зверски изуродованы лица, поломаны рёбра так, что им было трудно двигаться, даже говорить и дышать. Было очевидно, что их избивали не ради какой-то выгоды или пользы — что можно взять с бездомного? — а просто так. То есть новая фаза «Армагеддона» началась с вакханалии насилия.
Класть их в отделении теперь было некуда. У нас уже не было никакого разделения на «зоны» — поступавших пациентов укладывали куда придётся, где было свободное место: заразившиеся ковидом, старики с деменцией, люди в прединсультном состоянии, алкоголики в ломках, суицидные — все лежали рядом, один возле другого. Если не хватало мест в палатах, кровати оставляли просто в проходах.
Масок, спецодежды, защитных очков для персонала по-прежнему катастрофически не хватало. Полицейские из госпитальной охраны просили для себя маски, в хаосе полицейских не внесли в реестр сотрудников, кому полагались специальные защитные средства. Многие полицейские как-то быстро утратили свою выправку, выглядели уставшими, безразличными, точно так же, как и мы все. Некоторым из полицейских, заразившихся ковидом, становилось плохо прямо во время смены, и их принимали в отделение как пациентов. Было что-то странное в этой картине: полицейский в униформе ложится на кровать, и медсестра везёт его в отделение по коридору.
Внутри, в холле теперь всегда было тесно, там постоянно толпились парамедики, доставлявшие новых пациентов в машинах. Было видно и невооружённым глазом, что медсестёр, врачей и администраторов на смене с каждым днём всё меньше. Одни и те же сотрудники работали по две смены. На полу в отделении повсюду валялись трубки от капельниц, грязные халаты и простыни с пятнами крови или мочи, обронённая еда — не хватало уборщиков.
Директор доктор Харрис и доктор Мерси — оба — теперь работали не только как администраторы, но и на дежурствах, как обычные врачи, заменяя больных коллег.
А ER на глазах превращалось в дом престарелых. Старики и старушки — многие в деменции, в кислородных масках, под капельницами, подключённые к приборам, лежали на кроватях и смотрели перед собой ничего не понимающими глазами. Они срывали с себя кислородные маски, отсоединяли капельницы. Родственников и сиделок к ним не пускали. Некоторых из них привозили в госпиталь в таком состоянии, что им жить оставалось считанные часы. Они были серого цвета и практически без сознания. Глядя на очередного такого привезённого старика или старушку, я в гневе думал: «Неужели они там, в доме престарелых, не видели, в каком состоянии человек?! Как можно было дождаться, пока человек дойдёт до такого состояния, и за пару часов до смерти выбросить его из дома престарелых в госпиталь?» Я тогда пришёл к выводу, что немало из этих стариков умирают не от болезни как таковой, а от отсутствия должного ухода за ними во время болезни.
А возле «скорой», на улице, неподалёку от окон моего офиса, стояли три недавно привезённых передвижных морга: три блестящих, отливающих на солнце, металлических длинных фургона на колёсах. Там, внутри, работали холодильники, все три фургона дружно в унисон рычали моторами: «Р-р-р».
* * *
Что я теперь делал в отделении? Ничего особенного. Помогал врачам спасать наркоманов от передоз. Так как катастрофически не хватало сотрудников, помогал полицейским успокаивать и утихомиривать пьяных и буйных; помогал медсёстрам и санитарам кормить пожилых в деменции. Несколько раз помог работникам из мортального отделения перекладывать умерших на специальную «красную кровать», на которой трупы отвозят в морг. Одним словом, делал что мог там, где был нужен. Однажды нервы сдали, и посреди смены я всё бросил, сел в машину и поехал домой. Но на полдороге развернулся и поехал обратно.
«Люблю ли я его?»
После работы я привозил Эми к себе, и мы с ней часто гуляли по солт-маршу. Впрочем, из-за карантина других мест для прогулок в городе всё равно не было. Мы не хотели с ней вспоминать нашу недавнюю размолвку и её эпилептический удар.
Мы гуляли по тропинкам солт-марша, открывая его потаённые уголки, наблюдали приливы и отливы. Мы спорили и рассуждали о разном: об искусстве и политике, обо всём на свете. Мы говорили о том, что эта пандемия когда-нибудь закончится, но она не пройдёт бесследно, многое изменится к лучшему: изменится не только неэффективная система здравоохранения в стране. Изменится и сам человек, его сознание и образ жизни: человечество сделает правильные выводы, после этой пандемии люди больше не будут создавать никакое новое оружие — будь то конвенционное или массового поражения, включая атомное и биологическое. Больше не будет войн и терактов, человечество перестанет истощать природные ресурсы, прекратится ненасытная погоня за успехом, богатством, властью. На земле наступит совершенно другая жизнь…
* * *
Однажды по дороге к её дому Эми предложила мне «заглянуть к рыбакам». Её дом находился минутах в пяти-семи езды на машине от залива. Один из её соседей по дому — заядлый рыбак — давно приглашал Эми побывать там и обещал ей отличный улов.
— Почему бы нам не заехать туда сейчас? — предложила она.
Мы подъехали к небольшому пустырю на берегу, где увидели около дюжины рыбаков. Они превратили это место в своего рода «зону отдыха». Здесь они не только ловили рыбу, но и жарили на закопчённом гриле хот-доги, курили траву, пили пиво и обсуждали последние события в своём гетто.
Наше появление поначалу сопровождалось их насторожёнными взглядами. Но когда Эми увидела в этой компании своего соседа и, поздоровавшись, обнялась с ним, а тот объяснил своим приятелям, что это — его «очаровательная соседка» со своим бойфрендом, то нас приняли «за своих».
Эми завела разговор с соседом, а я подошёл к рыбакам. Мне бросилось в глаза, что у некоторых из них были искалечены руки — исполосаны шрамами, на пальцах не хватало фаланг. Я спросил одного из них, что случилось с его двумя пальцами, и рыбак, взглянув на два обрубка вместо пальцев на своей левой руке, ответил: «Fucking луфари покалечили мне руки, пока я не научился снимать этих рыб с крючка».
Нас угостили хот-догами и даже предложили покурить травку. Эми сразу же очутилась в центре внимания, слушала их анекдоты и весёлые истории, взрывалась хохотом. Сейчас среди этих грубых рыбаков c покалеченными руками из бедного гетто она чувствовала себя естественно и комфортно, точно так же, как и когда-то в кругу богемы в знаменитом джаз-клубе «Коттон». Во всяком случае, такое впечатление складывалось со стороны, не знаю, насколько комфортно ей было здесь на самом деле.
Мы уже собрались уходить, когда один из рыбаков зацепил крупную рыбу и то ли в шутку, то ли всерьёз спросил Эми, не хочет ли она вытащить рыбу на берег. Не раздумывая, она согласилась, и он передал ей спиннинг.