Смерть и возвращение Юлии Рогаевой

— Что он сказал? — спрашивает Кадровик. — Чего он хочет?
Он, оказывается, требует компенсации за профессиональное унижение. Они там, в Иерусалиме, унизили его бывшую жену. Она была дипломированным инженером, как и он, а этот — он показывает на Кадровика — понизил ее до простой уборщицы, да еще в ночную смену!
— Я?
— Ну да, вы как начальник отдела кадров.
— И что вы ему ответили?
— Чтобы сказал лучше спасибо, что ей вообще удалось получить работу, что ее не отправили тут же обратно, когда этот ее друг или любовник сбежал из страны. У нее ведь не было никакого права на проживание.
Кадровик недовольно качает головой. Неподходящий ответ. Особенно в такой ситуации. Он подходит к инженеру, чтобы пожать ему руку, похлопать по плечу, как-нибудь приободрить и разъяснить недоразумение. Но тот стоит, по-прежнему прижав к себе сына, и при виде притихшего паренька у Кадровика опять щемит сердце. Чего доброго, этот злобный тип вообще запретит своему сыну ехать с ними и сорвет им всю поездку! Надо его чем-то успокоить. Он не задумываясь достает из кармана кошелек и вынимает из него несколько крупных валютных купюр. Фотограф тотчас нажимает на вспышку, и камера клацает, запечатлевая крупным планом его протянутую руку с зажатыми в ней деньгами. Консульша и ее супруг беспокойно переглядываются. Стоящий сбоку водитель почему-то бледнеет. У инженера тоже перехватывает дыхание. Он действительно надеялся на что-нибудь большее, чем блокноты и тетради, но не настолько.
— Это совершенно лишнее, — шепчет Консульша. — Вы нам тут их всех развратите…
— Ничего, ничего… — успокаивает ее Кадровик, засовывая для надежности деньги в карман инженера. И не столько из желания разъединить его наконец навеки с мертвой женщиной, сколько затем, чтобы «выкупить» у него мальчишку. Своего рода сделка, купля-продажа, чтобы этот тип в последнюю минуту не помешал сыну отправиться с ними. Инженер, видно, каким-то шестым чувством улавливает этот скрытый смысл щедрого подарка, потому что не благодарит и не расплывается в довольной ухмылке, но долго сверлит Кадровика каким-то странным взглядом, а потом медленно вытаскивает из кармана смятые, свернутые купюры, нарочито медленно, напоказ, пересчитывает их, а пересчитав, так же медленно вкладывает в кошелек, что-то бормоча. Кадровик с удивлением видит, что в глазах инженера стоят слезы.
— Что он сказал? — взволнованно спрашивает он Консульшу.
— Что это не подарок, а то, что ему положено!
— Ну, что ж, — великодушно соглашается Кадровик. — Можно сказать и так.
И кладет руку на голову отвоеванного им паренька.
— Если ты так и будешь всё время клацать своим аппаратом, у тебя не хватит пленки на предстоящую дорогу, — добродушно говорит он Фотографу, который торопливо запечатлевает и эту сцену.
— Не волнуйся, у меня большой запас.
— У него всегда так. — Змий подколодный, конечно, уже тут как тут. — Делает тысячу снимков, пока не схватит настоящий момент, а потом приходит редактор и говорит, что именно этот снимок ему не подходит.
* * *
Квартира у Консульши маленькая и старая, но есть в ней какой-то домашний уют. Сбросив шубу и сняв свою красную шерстяную шапочку, хозяйка торопливо уходит в спальню и возвращается оттуда в расшитом домашнем платье, которое делает эту крупную стареющую женщину и моложе, и веселее. Видимо, угощение от Старика не утолило ее здоровый крестьянский аппетит, потому что она немедленно отправляется на кухню, чтобы приготовить себе и гостю достойный второй завтрак, а попутно, то и дело возникая время от времени в проеме кухонной двери с ножом или ложкой в руках, объясняет усевшемуся на скрипучий диван Кадровику специфический характер здешнего консульства. По сути, это не столько настоящий, действующий консулат, сколько почетное представительство. И они с мужем тоже никакие не дипломаты. Они простые мошавники. Но их хозяйство в мошаве совсем развалилось, кризис, долги, всё такое, и они надумали вернуться на ее бывшую родину, попробовать здесь сначала. Но не бросишь же страну, когда кругом такой ужасный террор, и взрывы, и люди каждый день гибнут, в такое время уехать — всё равно что сбежать, а тут им как раз и предложили поработать здесь в роли израильских консулов, задаром, в обмен за одну лишь квартирную плату. Но обязанности у них здесь самые простые — поддерживать связи с властями, предоставлять услуги приезжим израильтянам и при случае давать советы и разъяснения израильским туристам. Ну, иногда еще приходится заниматься погибшими — теми, которых присылают оттуда, или теми, которых отправляют обратно.
  
— Как это? — Кадровик изумлен. — Разве есть и такие?
— Время от времени. То какой-нибудь альпинист свалится в пропасть или замерзнет в горах, а то и просто израильский любитель приключений погибнет при невыясненных обстоятельствах, Бог знает почему. Страна тут большая, но примитивная, зато места замечательные — горы, реки, озера, степи насколько хватает глаз, любители природы приезжают сюда со всех концов света. И из Израиля тоже. Жалко, что вы попали сюда зимой.
Кадровик улыбается, и старый диван отзывается ему скрипучим смешком. «Жалко»! Ха! Как будто его кто-то спрашивал, в какой сезон он хочет сюда отправиться. Как будто в этой истории что-нибудь вообще зависело от его желания.
— Ну, это не совсем так, — возражает Консульша, деловито разбивая в огромную сковороду одно яйцо за другим, как будто привезла с собой весь свой мошавный курятник. — Разве не вы сами только что вбили в голову этому мальчишке, что можете отвезти его мать к бабушке в деревню? Уж это точно ваша собственная инициатива. Вы, наверно, его пожалели, да? Уверяю вас, он только кажется таким наивным и простодушным. Если бы вы не объявили во всеуслышание, что берете на себя все расходы, ему бы и в голову не пришло поехать к бабушке зимой. Ну, а если заезжий иностранец обязательно хочет продемонстрировать свою щедрость — тогда что ж, ради Бога, почему бы не проехаться за счет чужого дяди! Хотя, с другой стороны, она может оказаться довольно интересной, эта ваша поездка. Тут по дороге есть реки, которые иногда замерзают зимой от берега до берега, — можно перейти пешком по льду. Может, и вам повезет. Ну, ладно, разболталась я тут, давайте мойте руки и добро пожаловать к столу. Я, правда, рассчитывала, что после похорон мы отправимся в какой-нибудь хороший ресторан, как здесь принято, на поминки, ну да ладно… Вы немного нарушили наши планы…
Кадровик и сам уже заражен ее неуемным аппетитом, а тут еще местное самодельное вино, которое она то и дело подливает, всё сильнее кружит голову, и вскоре ему уже начинает казаться, будто он взбирается по высокой белой лестнице на борт какой-то большой качающейся яхты. Язык его ворочается всё тяжелей. Вам нужно обязательно отдохнуть, слышит он, как сквозь туман, голос хозяйки. Давайте я постелю вам в нашей спальне. Вы хотите спать прямо здесь, вот на этом диване? Но эта развалюха скрипит, в спальне будет куда удобней. Сейчас она закроет ставни, погасит свет, укроет его одеялом, и он забудет обо всех своих делах и проблемах. Вперед, жалко времени! Синоптики предсказывают сильную бурю с севера, нужно поторопиться с выездом, если вы хотите от нее удрать…
Он терпеть не может чужие двуспальные кровати. Но хозяйка говорит и говорит, и ему хочется бежать от ее назойливого голоса, который с силой ввинчивается в его уши. А кроме того, он ведь должен позвонить в Иерусалим! Хорошо, он согласен отдохнуть в их спальне. Но никаких свежих простыней или наволочек. Всё, как есть, пусть только она даст ему шерстяное одеяло и маленькую подушку. Он снимет ботинки и приляжет на покрывале, прямо в одежде.
— Ну, если вам так спокойней… — соглашается наконец хозяйка. — Я занесу туда ваш чемодан и сумку, чтобы они здесь не мешали.
Она умело расстилает шерстяное одеяло на широкой кровати. А что, она сама разве не хочет присоединиться к их поездке? — вдруг удивляется Кадровик.
— Что вы! Я свои консульские обязанности закончила еще в аэропорту, удостоверила этому офицеру своей подписью, что член семьи подтверждает получение гроба и что этот член семьи намерен также организовать захоронение, а то, что вы потом решили свозить этого члена семьи за свой счет к его бабушке, это уже ваше личное дело, к моим консульским обязанностям оно отношения не имеет, для меня вся эта история закончена и подписана. Но мне все-таки интересно — чего ради вы впутываетесь в такую трудную поездку? Вы чувствуете какую-то вину перед этой погибшей женщиной или вам кажется, что ее мальчику положен какой-то подарок?