Вонгозеро. Живые люди (СИ)

— Братишка, — произнес голос взволнованно, — заправки работающие попадались тебе на кольце? Мне до Одинцова бы дотянуть, все позакрывались, мать их…
Прежде чем Сережа успел ответить что-нибудь, я взяла микрофон, нажала на кнопку и сказала:
— Не надо тебе в Одинцово. Поворачивай в обратную сторону.
Голос спросил со страхом:
— А что там, в Одинцове? Вы знаете что-нибудь? — и сразу же, без паузы, задал еще один вопрос: — А где вы едете?
— Не говори, Аня, — быстро сказал папа Боря и, протянув руку, отобрал у меня микрофон и сжал его в своем большом кулаке, словно пытаясь перекрыть звук на случай, если я попробую все-таки ответить неизвестному голосу, который продолжал выкрикивать в эфир:
— Але, але, где вы едете? Что там, в Одинцове? Але?
— Может, там еще все спокойно, в Одинцове, — сказала я папе, не поворачивая головы — мы как раз съезжали с шоссе, — и он ответил:
— Одинцово в десяти километрах от Москвы, Аня, как там может быть спокойно, сама подумай. И вот еще что — мы на общей волне, поэтому никаких деталей — кто мы, где мы, на чем мы, поняла? Если этот мужик сказал правду, сейчас даже за тот небольшой запас топлива, который у нас есть, нам снесет башку любой добропорядочный гражданин, не говоря уже обо всех остальных, которых на этой трассе было полно даже в лучшие времена.
— Я знаю, — повторила я все так же раздраженно, и больше мы уже ничего не говорили. Молчал и Сережа; в полной тишине три наших машины свернули на развилке направо и сразу же въехали под табличку с надписью «Новопетровское», за которой по обеим сторонам дороги начались жилые кварталы. На противоположной стороне дороги я увидела заправку — возле съезда прямо на трассе стояли два длинных тентованных грузовика с выключенными фарами, сама же заправка была освещена, но совершенно очевидно закрыта — ни возле колонок, ни у кассы никого не было. Не сбавляя скорости, мы проехали мимо — мне показалось, что стекло вокруг кассового окошка разбито, а на сухом, чистом асфальте блестят осколки, но прежде чем я успела рассмотреть все подробнее, дорога немного вильнула, и заправка пропала из вида.
— Ты видел, пап? — спросил Сережа; он больше не обращался ко мне, и я тут же пожалела о том, что резко ответила ему, а после — сообразив, что он не услышал даже этого моего ответа, — о том, что вместо того, чтобы поговорить с ним, я обратилась к неизвестному голосу, который, как нарочно, именно в этот момент перестал засорять эфир своими повторяющимися вопросами и наконец замолчал.
Папа Боря поднес микрофон к губам и сказал вполголоса:
— Тихо, Сережка, давай молча проедем, после поговорим.
После пряничной деревни спокойствие окружавшего нас поселка уже не казалось мне безопасным — на первый взгляд все выглядело совершенно нормально — светящиеся окна, припаркованные во дворах автомобили, но теперь мне как-то сразу бросилось в глаза отсутствие людей на улице — час был непоздний, но нигде, куда доставал глаз, не было видно ни одного прохожего — не играли дети, не бегали собаки, и не было на обочине привычных старушек с аляповатыми махровыми полотенцами, картошкой и сомнительными грибами в разнокалиберных стеклянных банках. Вокруг стояла какая-то настороженная, подозрительная тишина, словно за каждым углом, за каждым поворотом нас поджидало что-то нехорошее — и я была рада, что мы не идем пешком мимо этих замерших домов, а, напротив, проносимся мимо них со скоростью сто километров в час — слишком быстро для того, чтобы что-то могло остановить нас.
По левую руку от дороги промелькнуло крошечное, не больше автобусной остановки здание с зеленой крышей и решетками на окнах; сразу под скатом его крыши тускло блестели красные буквы «Мини-Маркет». Несмотря на гордое название, размерами оно было скорее похоже на пивной ларек. Вероятно, злополучный «Мини-Маркет» был ближе к дороге, чем оставшаяся позади заправка, и потому я успела разглядеть, что железная дверь сорвана с петель, а окна разбиты; но и здесь уже никого не было — вероятно, несчастье, случившееся с маленьким сельским магазином, произошло еще утром, а может быть, даже вчера.
 
Наверное, гнетущая тишина вокруг, оглушительно звенящая у меня в ушах, подействовала и на всех остальных, потому что Мишка внезапно предложил:
— Мам, включи, может, музыку какую-нибудь, так тихо…
Я протянула руку, привычно нажала кнопку тюнера, и пустое, мертвое шипение на частоте, которую я привыкла слушать, напомнило мне о том, что города, оставшегося за нашей спиной, больше нет; я немедленно представила себе безлюдную студию радиостанции, разбросанные бумаги, телефонную трубку, лежащую рядом с аппаратом — черт бы побрал мое живое воображение, — и поспешно переключилась с радиоприемника на проигрыватель. Сразу же низко, хрипло запела Нина — «Ne me quitte pas, il faut oublier, tout peut s’oublier, qui s’enfuit déjà», и тишина, давившая на мои уши, немедленно отступила и наполнилась ее голосом — настолько, что на какое-то мгновение я даже забыла о том, что мы здесь делаем — три автомобиля на длинной, пустой дороге, словно мы просто едем куда-то большой компанией, а не бежим — так быстро, как только возможно, не имея права оглянуться.
— Тьфу, Аня, — произнес папа Боря с досадой, — ну что у тебя за музыка, похоронный марш какой-то, ничего повеселее нет?
— Она на всех действует по-разному, папа, — ответила я, выключая песню, — не уверена, что у меня есть что-нибудь повеселее, но в любом случае все остальные диски похоронены под вашей прекрасной рацией, так что или Нина — или нам придется петь самим.
— Мы едем-едем-едем в далекие края, — внезапно пропел Мишка с заднего сиденья — изрядно, впрочем, фальшивя; я поймала его взгляд в зеркале заднего вида, и он тут же улыбнулся мне, и сразу стало легче.
По вспышке красного света впереди стало ясно, что Леня снова сбавляет скорость — мы немедленно замолчали и попытались разглядеть причину остановки; чертыхаясь, папа пытался нашарить кнопку, опускающую стекло, и, как мне показалось, начал высовывать голову из окна раньше, чем стекло успело опуститься. С моей стороны не было видно ничего, но, чтобы не ударить бампером Ленину машину, я тоже сбавила скорость; несмотря на то что на обочине никого не было, ехать медленно было страшно и неуютно.
— Это всего лишь переезд, — сказал папа с облегчением, и я тут же увидела закрытую будку дежурного с темными окнами, красно-белый шлагбаум — задранный вверх, как колодезный журавль, а рядом — предупреждающий знак и светофор. Черные головки светофора, похожие на глаза игрушечного робота, поочередно мигали красным, и через раскрытое окно доносился негромкий мелодичный звон. Лендкрузер остановился совсем; я тоже опустила окно и увидела Сережину машину, застывшую перед самым въездом на рельсы.
— Открыт же шлагбаум, — сказала я, и папа тут же схватил микрофон и крикнул в него:
— Серега, чего стоим-то?
— Погоди, пап, — сразу же сказал Сережа, — красный же, тут видно хреново, еще под поезд въедем… — Закончить фразу он не успел, потому что дверь показавшейся мне вначале необитаемой железнодорожной будки внезапно распахнулась и два человека, вышедшие оттуда, быстрым шагом направились в нашу сторону.
— Ходу, Серега! Аня, поехали быстро, — закричал папа, но все мы — даже Леня, не участвовавший в переговорах, уже успели увидеть бегущих к нам людей, нажали на газ и дернули с места почти одновременно — так быстро, что я чуть было действительно не въехала в сверкающий Лендкрузеров зад.
Не снижая скорости, мы проскочили еще какие-то деревеньки, и паника начала отпускать меня, только когда неприятный переезд остался далеко позади, и по обеим сторонам дороги снова выросла черная непрозрачная стена деревьев, казавшаяся теперь гораздо дружелюбнее оставшихся за спиной затаившихся поселков — настороженно светящиеся окошки, пустые улицы, разбитые продуктовые ларьки. Я нашарила сигарету и закурила, порадовавшись, что руки мои не дрожат.