Здесь водятся драконы (СИ)
— Давай, протягивайте катер к носу, к клюзам, я буксир подам. Сейчас якорный канат обрубим — и вперёд, помаленьку, а то ведь дорого яичко к христову дню!
Мичман поднёс к глазам наручные часы. Такие только-только начали выпускать в Швейцарии, знаменитой на всю Европу часовой фирмой специально для морских офицеров Второго рейха. Свои часы мичман выменял её во время стоянки в Сингапуре у лейтенанта с германского стационера, отдав за них парадный, выложенный слоновой костью кортик старинной работы — и чрезвычайно гордился этим приобретением. Матвею же оставалось только люто завидовать — его собственные карманные ходики выглядели на их фоне сущим раритетом.
— До взрыва двадцать две минуты. — сообщил счастливый обладатель роскошной новинки. Успеваем в самый раз.
* * *
Тонкин.
Бывший французский
военный лагерь Йенбай.
Двумя неделями раньше.
— Между порочим, Ханой лет на сто старше Москвы. — говорил Казанков. — Его приказал построить в тысяча десятом от Рождества Христова году император аннамитов, и перенёс туда столицу. Тогда город назывался «Тханглонг» — на здешнем наречии это означает «Взлетающий дракон».
— Повсюду у них драконы! — заметил Осадчий, разглядывая разложенные на столешнице листки — по большей части, вырезанные из иллюстрированных журналов изображения аннамитских крепостей и кумирен. — Куда ни плюнь — попадёшь в статую или в картинку со змеями этими погаными!
— Не советую в них плевать, унтер! — Казанков осуждающе покачал головой. — Аннамиты, как и китайцы, полагают драконов существами священными, приносящими удачу. Не дай Бог, спугнёте — а ведь она нам ой, как понадобится.
— Как-нибудь, помолясь… — буркнул Осадчий. — Наша, казацкая удача завсегда против аннамитской и всякой иной-прочей брать будет!
Матвей благоразумно сдержал усмешку. Осадчий, хоть и хвастал при всяком удобном случае казацкими кровями, но по-настоящему казаком не был, молодой человек знал это, что называется, из первых рук. Унтер не прочь был поговорить, и они провели в беседах немало часов — с того самого момента, как познакомились на борту парохода «Корнилов», доставлявшего их из Одессы в египетскую Александрию.
Разговоры их мало походили на сценки из романов английского писателя Диккенса, когда один герой говорит другому: «давайте присядем, друг мой, и я расскажу вам историю моей жизни». Тем не менее, Матвей составил из них довольно ясное представление о биографии бравого начальника морских пластунов.
Мать Осадчего, природная казачка из станицы Гундоровская, вышла замуж за иногороднего — так на Дону именовали всех выходцев из Великоросии. Перебравшись с мужем в Юзовку (тот был мастеровым-путейцем) она родила там трёх сыновей. Старший, Игнат, закончил три класса местной церковно-приходской школы и пошёл работать в отцовские мастерские, учеником слесаря. Осознав к двадцати годам, что доля заводского рабочего его не привлекает, Игнат пошёл на военную службу. За образование и знакомство с техникой был взят во флот, где и выучился на артиллерийского кондуктора. Флотскую лямку он тянул на клипере «Яхонт», дважды за время службы обогнув земной шар и побывав едва ли не в каждом порту от Сингапура до Марселя.
Клипер «Яхонт»
(123)
Во время одной из таких стоянок его по пьяной лавочке затащили на борт американского китобойца из Нантакета — «зашанхаили», как называют такой метод вербовки, — и два года Игнат бороздил Южные Моря, прибавив к двум «русским кругосветкам» ещё две. Это продолжалось, пока судно, где он состоял гарпунёром, однажды не встало в порту по соседству с русским корветом. Осадчий долго не раздумывал — в тот же вечер сбежал с опостылевшей, провонявшей прогорклым китовым жиром посудины и снова облачился в родную форменку. А спустя полгода, уже в Кронштадте его приметил Вениамин Остелецкий — приметил, оценил по достоинству и пригласил в заново создаваемую команду «морских пластунов». И здесь Игнат Осадчий нашёл, наконец, себя. Богатырское сложение, которому позавидовал бы и правофланговый Преображенского полка, необыкновенная физическая сила, почти акробатическая ловкость, приобретённая на раскачивающихся над волнами реях, отчаянная наглость, с которой он пускал в ход нож или кастет в портовых драках по всему миру, и вдобавок ко всему недюжинный ум, вскорости сделали его старшим среди этих отборных бойцов. С тех пор он успел побывать вместе с Остелецким в Южной Америке, сопровождал его в Абиссинию — и вот теперь вместе с Казанковым и Матвеем готовил засевшим в Ханое французам каверзу, на которые он был великий мастер.
Совещались они в домике французского коменданта лагеря Йенбай, ныне, увы, покойного. Из распахнутого по случаю жары окна доносился со стороны реки стук топоров и щебечущая аннамитская речь — повстанцы под руководством боцмана с «Манджура» ладили из сцепленных бортами лодок понтоны, на которых предполагалось оттащить к Ханою артиллерию. Она разделена на три батареи — две, мортирная и пушечная, укомплектованы старыми китайскими орудиями, в третью же вошли трофеи, взятые при штурме Йенбая, и раньше, при разгроме речного каравана. К удивлению Казанкова это оказался не старый хлам, помнивший ещё франко-прусскую войну, но новые полевые пушки с поршневыми затворами системы полковника де Лахиттоле, принятые на вооружение в армии Третьей республики всего несколько лет назад. Имея калибр девяносто пять миллиметров, они имели металлический, собранный на клёпках лафет и литой стальной ствол, укреплённый кольцами из кованого железа. Орудия эти при весе около двухсот сорока пудов посылали полуторапудовые снаряды на дистанцию в семь с лишним вёрст и были достаточно грозным оружием — в умелых руках, разумеется.
Трофейным французским пушкам отводилась в плане Казанкова весьма важная роль. Им предстояло вышибить — прямой наводкой, с дистанции в полторы версты — ворота цитадели, расчищая дорогу штурмовым отрядам повстанцев. На долю же старых китайских пушек выпало отвлечь внимание, притянув к себе огонь крепостных орудий. Но не их ядра, и даже не конические гранаты «трофеев» должны была сыграть в предстоящем деле главную роль. За сутки до начала штурма в Ханой проберётся группа, состоящая из двоих «пластунов» и туземного проводника-аннамита. Там они затаятся затаиться до полуночи, после чего — проникнут в цитадель и, сняв бесшумно караулы, взорвут склад огнеприпасов. Охрана этого объекта организована, если верить лазутчикам-аннамитам, из рук вон плохо — склад стерегут всего двое стрелков, меняющихся раз в три часа, причём расставлены они так, что увидеть их с других постов не представляется возможным.
Казанков с Осадчим внимательно изучили нарисованный на листке шёлковой бумаги план и убедились: да, задуманная авантюра имеет все шансы на успех. Оно и неудивительно, — объяснял моряк, — французы, не первый год воюющие с туземными партизанами, до сих пор не раскусили нашей новой тактики. Они привыкли, что аннамиты умело используют засады, проявляют редкостную выдумку и коварство в устройстве разнообразных ловушек — но ни разу до сих пор не прибегали к диверсиям в обычном, европейском понимании этого термина. Они не взрывали мосты, не изничтожали склады боеприпасов и прочие важные объекты в неприятельском тылу, действуя по всем правилам сапёрной науки. Потому-то сравнительно легко удалось захватить лагерь Йенбай — подрыв навеса с дирижаблем и газодобывательной станции стали для французов полнейшей неожиданностью, опомниться от которой они не сумели. И с Ханоем, даст Бог, пройдёт не хуже, главное — точно согласовать по времени момент взрыва и начало обстрела с реки, орудиями захваченных канонерок. Целями станут крепостные батареи, развёрнутые обыкновенно на сухой путь; а когда в о французском стане начнётся паника, в дело вступят орудия повстанцев. Два-три залпа по воротам — и их ветхие створки не выдержат, повстанцы ворвутся в цитадель — а уж там численное превосходство, сумятица и кривые аннамитские мечи сделают своё дело.