Сыщик
Двумя пальцами Бестужев извлек из кармашка для часов золотую монету в двадцать крон и медленно, многозначительно повертел ее перед носом балаганщика. Тот с нескрываемой грустью созерцал то профиль императора, то двуглавого австрийского орла, шумно сглотнул слюну… но в конце концов решительно помотал головой:
— Поверьте, сударь, знал бы хоть что-то, уж сказал бы… — он тоскливо разглядывал монету. — Но врать не буду, я и правда не помню ни имени того щелкопера, ни названия его листочка… Жалость какая…
Не походило, чтобы он врал, — иначе не таращился бы на исчезнувшую в кармашке монету со столь неизбывной тоской. Приходится верить, что он и в самом деле представления не имел, куда отправился Штепанек и даже в каком направлении. Делать здесь больше нечего.
— Ну что ж, простите за беспокойство, герр Кольбах, — сказал Бестужев предельно вежливо. — Счастливо оставаться.
Он кивнул стоявшему к ним вполоборота месье Жаку (тот ответил поклоном) повернулся и пошел прочь, пребывая не в самом лучшем расположении духа.
— Сударь! Сударь! Эй!
Бестужев обернулся, сообразив, что эти возгласы относятся к нему. Его вприпрыжку догнал невысокий вертлявый человечек, не то чтобы обтрепанный, но одетый крайне непрезентабельно, в потертом залоснившемся костюме с целлулоидным воротничком и мятом котелке, небрежно выбритый.
— Да? — выжидательно спросил Бестужев, опираясь на трость.
Подбежав к нему, человечек огляделся, зачем-то понизил голос:
— Я случайно расслышал… Вы ведь ищете Штепанека?
— Предположим, — сухо ответил Бестужев, приглядываясь к незнакомцу.
Лицо у того было примечательное: невероятно подвижное, словно бы гуттаперчевое, при каждом слове совершенно независимо отзывавшееся энергичной мимикой. Морщинистое, меланхоличное… и определенно озаренное нешуточной надеждой.
— Нет, я же слышал, вы ищете Штепанека?
— И что же?
— Я мог бы кое-что рассказать… позвольте представиться, Мориц Хюзе, просто Мориц… Честное слово, я располагаю кое-чем, что может вас заинтересовать…
Он шумно задвигал носом на манер ищущей добычу легавой. Проследив направление его взгляда и уловив запах, Бестужев усмехнулся про себя: совсем неподалеку располагался импровизированный ресторанчик, дощатый павильон и убогие столики под тентом, оттуда тянуло ароматами жареных сосисок и еще чего-то аппетитного. Все тут было ясно. Что ж, при неудаче Бестужев лишался вовсе уж мизерной суммы, прямо-таки пустяковой на фоне выделенных ему громадных ассигнований…
— Пойдемте, перекусим, — сказал он, не колеблясь. — Служите у Кольбаха?
— Да, вот именно. Вы стояли как раз возле моего фургона…
— Не клоуном ли?
Мориц изумленно уставился на него:
— Как вы догадались?
— Умозаключения нехитрые, — сказал Бестужев. — На лилипута или бородатую женщину вы похожи мало. Для силового акробата, гм… не вполне годитесь. Наконец, у вас крайне меланхолический вид, каким обычно именно клоуны отличаются в будничной жизни…
— Потрясающе! Да, все точно, Мориц-Пориц, имею честь! В этом убогом балагане, можно сказать, случайно… превратности судьбы, нечаянный поворот событий… буквально через неделю жду ангажемента к самому Абруцци. Вы не могли не слышать про Абруцци…
— Конечно, слышал, — лихо и беззастенчиво солгал Бестужев. — Я верю, все уладится…
Свои наблюдения он, разумеется, оставил при себе. Судя по сизому носу и характерному дрожанью рук, клоун Мориц большинству своих жизненных невзгод и нынешнему убогому положению был обязан тому недугу, который отчего-то принято считать истинно российским…
Они уселись за крайний столик. Кельнер в требовавшем стирки фартуке поначалу прямо-таки метнулся наперерез Морицу (без сомнения, прекрасно знакомый с состоянием его финансов), — но, окинув быстрым жуликоватым взглядом респектабельного Бестужева, остановился и поклонился, бормоча что-то вежливое.
Бестужев заказал Морицу полную тарелку жареных сосисок, а сам ограничился парой, не испытывая особенного голода. Пиво он рискнул заказать и себе — и оно оказалось вполне пристойным. Как он и ожидал, первым делом Мориц схватил кружку и с невероятным блаженством на лице опорожнил ее до донышка, потом моляще уставился на Бестужева. «Ну надо же, — растроганно подумал тот. — Все в точности как у нас в Российской империи. Ох уж эти мне творческие люди, служители искусства… Какая, бишь, муза им покровительствует, циркачам? Запамятовал… И не помню, полагается ли им вообще муза…»
— Я непременно закажу вам еще, — сказал он веско — Как только услышу что-то вразумительное и конкретное…
— В таком случае, позвольте, я сначала… — он кивнул на тарелку.
— Сделайте одолжение, — сказал Бестужев.
Лениво прихлебывая пиво, он из приличия и сострадания смотрел в сторону, пока Мориц, макая сосиски в блюдечко с горчицей, уничтожал их с хрустом, чавканьем и даже брызганьем слюной. Тарелка опустела поразительно быстро — уж сегодня-то у клоуна маковой росинки во рту не было…
Гуттаперчевая физиономия расплылась в блаженной улыбке. Посидев немного с закрытыми глазами, клоун встрепенулся и робко, искательно спросил:
— Вы и правда готовы были уплатить Кольбаху?..
— Вот это? — усмехнулся Бестужев, вновь извлекая из кармашка золотую монету. — Ну, разумеется. Хотите, чтобы она стала вашей?
Клоун даже сделал непроизвольное движение — но монета уже исчезла в кармашке. Бестужев посмотрел крайне выразительно. Мориц понял.
— Понимаете ли, сударь… — сказал он, зачем-то понизив голос. — Я, собственно, не могу со всей уверенностью утверждать, что знаю, куда именно переехал Штепанек, но уж точно знаю, кто его приятель, тот журналист, о коем герр Кольберг отозвался так уничижительно… Между прочим, совершенно зря, газета, конечно, не принадлежит к числу влиятельных, но устойчиво процветает… Ну а поскольку этот Карл и помогал Штепанеку собирать вещи, и приехал за ним на извозчике, он наверняка должен знать и остальное, что вас интересует…
— Карл?
— Карл Вадецкий, так его зовут…
Бестужеву по ремеслу полагалось иметь память безукоризненную, как картотека. И потому он довольно быстро вспомнил, где это имя уже слышал: ну конечно, Карл Вадецкий, журналист из «Лёвенбург Шпигель», знакомый по Лёвенбургу, о котором Бестужев очень подробно упоминал в своем отчете, — потому что человек этот уверял, будто владеет тайной двойной смерти в замке Майерлинг, доподлинно знает, как там все было на самом деле и даже намерен издать об этом сенсационную книгу. К этим сведениям в Охранном отнеслись достаточно серьезно, правда, отложили проверку на будущее — как раз ушел генерал Герасимов, начались известные пертурбации… Книги, насколько Бестужеву известно, так и не появилось… Это тот самый, или случающееся порой совпадение имен?
— И в какой газете служит?
На сей раз уже Мориц посмотрел многозначительно. Бестужев не мелочился — как-никак к нему начали поступать вполне конкретные сведения, которые можно проверить — и кивнул кельнеру. Перед клоуном вновь появились полная кружка и полная тарелка.
— Газета называется «Нойе фрайе обсерватор», — сказал наконец Мориц, разделавшись с половиной содержимого тарелки и кружки. — Штепанек, надо вам сказать, пребывал в достаточно стесненных обстоятельствах и жил со мной в одном фургоне…
— Вы много общались?
— Ну, нельзя сказать… — клоун вильнул взглядом. — Видите ли, я… я обычно очень занят… Но общение было, разумеется… он был ко мне расположен, порой… выручал. Вадецкий его навещал несколько раз. Он о Штепанеке напечатал две статьи в своей газете… между прочим, Кольбах взъелся на него главным образом оттого, что Вадецкий не желал его заведение упоминать, говорил, что бесплатной рекламы не делает…
— Вы видели аппарат в действии?
— Аппарат? Ну конечно. — Мориц пожал плечами. — В конце концов, я служитель чистого искусства, технический склад ума — не по моей части… Сейчас столько всяких новинок и придумок, что глаза разбегаются, мне это неинтересно, сударь…