Предвестник землетрясения
— Интересно, что бы подумал обо всем этом Энди.
— Ему могло бы понравиться.
— Сомневаюсь. Он не очень любит то, чего не знает. Я начинаю думать, что по-настоящему мне нравится только то, чего я не знаю. Забавно. Мне никогда не приходило в голову, что мы настолько разные. Теперь это кажется очевидным. Хотела бы я быть как ты.
Изумившись, я уставилась на нее — наверное, с подозрением. Ее лицо под крашеными рыжими волосами раскраснелось, словно горячая ванна была ей в тягость.
— Нет, правда. У тебя как-то все схвачено. Да притом ты башковитая. Как думаешь, вы с Тэйдзи поженитесь?
— Вряд ли.
Внезапно на глаза набежали слезы. Я чуть плеснула в них воды, чтобы получить повод утереть лицо, пока Лили не заметила.
— Почему?
Я помассировала лодыжку. Боль начала отступать.
— Не того рода отношения.
Тут же пожалела о собственных словах. Я не знала, какого рода эти отношения. До сих пор еще ни разу не задумывалась об этом. А теперь подлила масла в огонь, дав Лили повод для нового допроса.
— Как бы то ни было, я в порядке.
— Значит, это ненадолго?
— Может, и надолго, я просто как-то не задумывалась об этом в таком аспекте. В смысле, мы не обсуждали это, потому что уже получили, что хотели.
— Я бы с радостью с ним познакомилась.
Может, и стоило бы. Тогда я могла бы показать Тэйдзи, что у меня тоже есть друзья. Что я не настолько им одержима, что вынуждена вламываться в его квартиру и копаться в самом личном его достоянии. Что это просто нетипичная случайность, блажь, заскок. Лили я ничего этого не сказала. У меня сложилось ощущение, будто пока я буду просто распаренно лежать, прокручивая мысли в голове, Лили сможет понять их. Подавшись вперед, она сжала мою лодыжку пальцами.
— Что чувствуешь?
— Порядок. Просто побаливает слегка.
— Тебе стоит нынче вечером отдохнуть. Наложить компресс и положить ногу повыше.
— Договорились. Ты всегда хотела стать медсестрой?
— Да, всегда. В другой роли я себя даже не представляла.
— А теперь работаешь в баре. Скучаешь по медработе?
— Как ни странно, нет. Но я по-прежнему медсестра и еще вернусь в медицину. Я не перестала чувствовать себя медсестрой только потому, что не работаю. Ну, я же медсестра. И всегда ею буду.
— Приглядываешь за людьми, собираешь по кусочку.
— Да. — Улыбнувшись, она поплескала воды на руки. — Ты разве не то же делаешь в переводах?
— Как раз наоборот. Хоть и работаю переводчиком, совсем себя им не чувствую. Я не воспринимаю себя переводчиком. Может, потому что больше не чувствую, что говорю на двух языках. Это как один большой с разными аспектами.
— Кроме того японского, которому ты меня выучила, я не знаю ни слова. С Тэйдзи ты говоришь по-английски или по-японски?
— На обоих. И так, и так.
— Встречаетесь с ним сегодня вечером?
— Мы об этом не говорили. И вообще, я буду слишком усталая. Зато могу пойти завтра повидаться с ним в лапшичной. Да, думаю, так и поступлю.
— Ты говорила, что научишь меня словам для разных видов лапши.
— Разве?
Я поняла, куда она клонит, но надеялась, что она уловит намек и спасует. Не тут-то было.
— Я почти и не пробовала нормальную японскую еду. Обычно хожу в «Макдоналдс». Не потому, что не хочу попробовать японскую кухню, а просто не знаю, чего спрашивать и как это есть. Было бы полезно знать.
Выбравшись из воды, я осторожно поставила стопу с распухшей лодыжкой на землю. Уже куда лучше.
— Ладно. Если хочешь пойти, я выхожу часов в двенадцать.
— Мне прийти к тебе на квартиру? Если скажешь, где это…
— Нет смысла. Это далеко от лапши, на другом конце Токио. Встретимся на станции «Такаданобаба».
Лили воззрилась на меня, устрашенная столь чуждым и столь длинным словом.
— Я запишу название, — бросила я, направляясь обратно в здание, чтобы найти полотенце.
Глава 05
Я щелкаю пальцами, одним за другим. Камеяма, устав от ожидания, с кряхтением откидывается в кресле. Не виню его. Я способна оценить, какую досаду причиняю. Если бы я обращала на него хоть малейшее внимание, он мог бы немного продвинуться в этом деле. Но я не в настроении говорить, во всяком случае пока. Штука в том, что я не знаю, что случилось той ночью. В памяти какая-то каша. Я должна извлекать все на-гора крупица за крупицей, прежде чем поведаю ему. Господину Камеяме нужно проявлять терпение. Огучи теперь балуется с другой брючиной на колене, мягко потирая ее и пощипывая край шва. Встретившись взглядом со мной, он тотчас отводит глаза. По-моему, ужас преступления, которое я могла совершить, начинает доходить до него. Я впиваюсь в него взглядом. С залившимся краской лицом он подыскивает вопрос, чтобы нарушить молчание, вопрос, на который я не отвечу.
— Отлично, — подает голос Камеяма. — Давайте попробуем другой вопрос.
Да, давайте. Какой вопрос попробуем? Какой у меня любимый цвет? Никакого. Я предпочитаю кошек или собак? Конечно, кошек; я ведь Лев. Сколько у меня братьев и сестер? Смотря как считать, кого считать. Убила ли я кого-нибудь? Да, убила. Ноа. А раз уж речь зашла о смерти, пожалуй, самое время вспомнить дивную госпожу Ямамото и мои деньки в волшебном струнном квартете, столь важном, когда я только-только прибыла в Токио. Госпожу Ямамото, которая умерла.
— У вас есть хобби? — Огучи заливается краской, задавая мне этот убогий вопрос. Камеяма испускает воздух изо рта, издав нечто среднее между вздохом и шипением.
— Нет, нету.
И я возвращаюсь обратно к себе в голову. Но момент он подгадал безупречно. Как раз мои поиски хобби и привели меня к порогу госпожи Ямамото. Со встречи с Тэйдзи я больше ни в каких хобби не нуждалась. Нет смысла возиться с икебаной, когда можно заняться сексом или наблюдать за ним из-за книги, пока он подает посетителям лапшу. Но едва прибыв в Японию, я никого не знала. Я была рада познакомиться с людьми на базе общего культурного интереса. Именно участие в струнном квартете госпожи Ямамото распахнуло для меня двери Токио, вселило уверенность, что здесь я дома, хотя и оставило с очередным трупом на руках. Неуклюжая старушка Люси.
* * *Я поведала Тэйдзи о своем хобби в ту же ночь, когда рассказывала ему о своем детстве — о Лиззи, Ноа и Розеттском камне, — пока он спал, как дитя. Держа его в объятьях, я все вела свой рассказ, потому что он слился в утешительное баюшки-баю. Мне не хотелось, чтобы он просыпался, такой хрупкий в моих объятьях. Я ни разу не держала настоящее дитя, но в ту ночь могла вообразить, каково это может быть. Успокоительное биение сердца, тепло, которое я буду ощущать еще долго после того, как он проснется и уйдет. Я держала его, убаюкивая, и рассказала ему еще чуточку, промежуточные куплеты, о своих приключениях в Токио до того, как нашла его у лужи в Синдзюку.
Вскоре после приезда я получила подержанную виолончель. Упомянула о своей игре на виолончели старшекласснице, которой давала частные уроки. А две недели спустя мать ученицы преподнесла мне старую виолончель, сказав, что им уже негде ее хранить. Я была тронута, но малость психовала. Не играла много лет и ощутила определенную ответственность, внезапно став владелицей собственной виолончели. Играла у себя на квартире пару недель, но оказалась вовлечена в войну со своей бескультурной соседкой. Если бы она просто жаловалась, было бы проще; я бы попросту игнорировала ее и продолжала играть. К сожалению, зрелый отклик ее не устраивал, и она включала свой пылесос всякий раз, стоило мне лишь начать свои упражнения. Она распахивала окна и двери своей квартиры, заглушая голос струн моей виолончели. Остается лишь домысливать, что в гнев она впадала, потому что адский вой моей виолончели мешал ей наслаждаться периодическим визгом автомобильных шин внизу. Я спасовала.
Но музыка прочно засела у меня в голове. На работе я мычала пьесы, которые играла в школе давным-давно. Я помню их нота за нотой, однако не целиком, а только партию виолончели. Вряд ли я звучала так уж впечатляюще. Западные коллеги сетовали, опаляя меня сердитыми взглядами, когда я мычала и насвистывала у себя за столом, открывали и захлопывали ксерокс, стоило лишь мне задудеть. Я понимала, что это раздражает — Люси и сама яростно зыркала бы на всякого, ведущего себя подобным образом, — но удержаться не могла.