Вторжение

— Не оставляйте меня, дядя! Не надо бросать!.. — губы его дрожали.
— Постников! — крикнул Гребенников водителю. — Посади парнишку в машину. А сам давай… — Он махнул рукой и следом за сержантом метнулся в горящий дом.
Бомба разворотила угол этого длинного дома, и бушующий огонь корежил крышу и стены. Внутри все меркло в дыму. Алексей Костров хотел проникнуть в самое пекло, но мешали тумбочки, опрокинутые кровати. Дышать было нечем. Спинки железных кроватей успели накалиться. Кострову все же удалось пробраться в глубь помещения. Нагнулся, стал лихорадочно шарить по полу, под койками, нащупал что–то мягкое. "Ребенок!" — мелькнуло в мозгу. Алексей осторожно потянул на себя и… обмер от ужаса: это была оторванная маленькая рука.
Не помня себя Алексей кинулся искать ребенка.
Под окном, между тумбочками, наткнулся на два тела. Подумал: мертвые. Но вот одно судорожно шевельнулось, и Костров подхватил их, понес к выходу. Когда он выбежал из дома и положил детей на траву, увидел, что вынес девочек; рука у одной была оторвана по локоть. Она осталась там, под койкой… Алексей содрогнулся, в глазах потемнело…
И снова бросился в горящий дом. Над головой что–то затрещало. Алексей посмотрел вверх: пламя жадно лизало обгорелые доски, которые угрожающе прогибались. "Конец. Обвалится…" — только и успел подумать, как часть потолка с тяжким вздохом рухнула. Он отскочил под балку, но в лицо брызнули искры. Все затмил дым и известковая пыль.
Воздух накалился до предела. Все тело, казалось, невыносимо жгло. А пожар распространялся. Задыхаясь, Алексой шарил по спальным комнатам, забирался под койки. Отвалилось еще несколько досок потолка, посыпались объятые пламенем головешки. Колющая боль пробежала по спине, Алексей вздрогнул и тотчас отдернул руку: в складках гимнастерки застрял горящий уголек. И некогда было гасить. Из томного, задымленного угла послышался плач. Ребята сбились в кучу, прижались друг к другу. Алексей бросился туда, выбил ногой раму и вывел наружу еле стоявших на ногах — одного, второго, третьего…
— Товарищ сержант… — Постпиков, черный и опаленный, схватил Кострова за руку. — Гимнастерка горит… — Он потянул его к бочке, стоявшей под окном, окатил водой.
Разбушевавшееся пламя закрыло окно. Теперь невозможно было проникнуть в дом.
— Где комиссар? — крикнул Костров.
— Не знаю, — растерянно ответил Постников, глядя, как стремительно огонь расползается по всему дому.
В это время из–за угла появился Гребенников, неся на руках ребенка.
— Все… — тяжело дыша, проговорил он. — Больше там нет…
На стежке под ветвистым орешником сгрудились дети. Они боязливо озирались, некоторые были ранены, обожжены и плакали.
Каждую минуту бомбежка могла повториться. Надо было отправить детей в безопасное место. К тому же огонь угрожал охватить весь лес; деревья стояли сухие, и пламя безудержно металось но верхушкам.
— Алексей, жми на дорогу… — крикнул Гребенников. — Может, попутную машину перехватишь.
Костров скрылся в чаще леса.
В конце лагеря мелькнула чья–то фигура и скрылась в нелени кустарника. Постников бросился туда и вскоре привел мальчишку, которого комиссар приказал посадить в машину. На руках у него сидела белка с жалостливыми темными бусинками глаз. Мальчишка прижимал ее к груди и приговаривал:
— Не бойся. Я ведь тебя уже спас… Она там в клетке сидела, пояснил он, подойдя к Ивану Мартыновичу.
— Как звать тебя? — спросил Гребенников.
— Федя.
— Скажи, Федюшка, где взрослые… где вожатые?
Тот угрюмо кивнул на горящий дом. Комиссар понял без слов: рядом с домом стояла палатка, в которой, наверное, жили вожатые. Бомбовый взрыв разворотил все. Битый красный кирпич кровенел среди раскиданных бревен. "Тут их и накрыло", — мрачно подумал Гребенников и, подойдя к ребятам, начал успокаивать их. Они испуганно жались друг к другу.
— Больше не прилетят. Мы их но пустим, — говорил Иван Мартынович, а про себя тревожно думал: "Только бы не повторился налет…" — и с нетерпением ждал возвращения Кострова. — Сейчас придет машина, и вы уедете отсюда.
 
— А куда мы уедем? — несмело спросила девочка.
— Домой поедете.
Ребята заметно оживились, услышав, что скоро они будут дома.
Из леса донесся гул мотора. Гребенников вгляделся: меж деревьев, подминая кустарник, двигался грузовик, на подножке которого стоял Костров. В кузове были женщины.
— Детки! Родненькие! Ой, горе–то какое!.. — заголосили они, как только машина остановилась.
— Перестаньте кричать!.. — оборвал Гребенников.
— Мам! Я тебя ждала. Мамуля! — закричала девочка и бросилась в объятия матери.
Дети облепили машину, висли на бортах, лезли в кузов. Ребят с увечьями и ожогами переносили на руках.
Костров подошел к девочке с оторванной рукой, чтобы взять ее и перенести в машину, наклонился, коснулся ее тельца и отпрянул. Она была мертва. Пепельная бледность растекалась по лицу, и только в глазах еще не успела потухнуть доверчивая живая голубизна, будто не хотели они расставаться с землей, залитой утренним светом.
Костров подошел к Гребенникову, шепнул ему на ухо:
— Она умерла.
— Тише…
Взревел в это мгновение мотор. Грузовик увозил детей на ближайшую станцию.
Тем временем Гребенников и Костров, похоронив девочку и присыпав могильный холмик кленовыми листьями и ельником, поехали в дальний полк.
Костров прижался грудью к спинке переднего сиденья — обожженная спина сильно болела, а пережитое стояло перед глазами. Внезапно бронемашину так подбросило на ухабе, что Алексей ударился грудью о железный обод сиденья. Что–то остро кольнуло. Костров машинально провел рукой по груди и нащупал в кармане гимнастерки медальон.
Повременив, он попросил остановить машину. В голосе слышалась такая настойчивая мольба, что Иван Мартынович, недоумевая, тотчас дал знак водителю.
Костров спрыгнул на землю, поднял увесистый камень, положил на придорожный валун черный граненый медальон и стал крошить его. Удивленный комиссар хотел было отругать сержанта, но сдержался и спросил, когда машина тронулась:
— Зачем это? Мнительности поддался?
Костров молча опустил голову, будто подставляя ее удару. Чувствуя, что на самого молчание действует угнетающе, обратил на комиссара прямой и суровый взгляд.
— После того, что увидел, не хочу свою смерть носить в кармане. Не хочу!
Слова его прозвучали как заклинание.
  
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
 
Затяжные, ухающие вздохи канонады пластались по–над лесом, все громче будоражили болотную непролазь, вызванивали мелкой скулящей дрожью в окнах Малой Речицы.
С утра, когда еще брезжил ленивый рассвет, председатель Громыка был спешно вызван в правление. По телефону из райкома партии сообщили о начавшейся войне. Пошатываясь, Громыка прошел к столу, стиснул пальцами голову и долго сидел неподвижно. И хотя канонада погромыхивала далеко, нужно было что–то немедленно предпринять, а как поступить — не ясно; в сознании не укладывалось, что отныне нарушено привычное течение жизни.
По измызганным ступенькам медленно входили в здание правления люди и, говоря шепотом, боясь кашлянуть, рассаживались на лавках вдоль стен. Обычно в такую пору деловитой суетой и голосами полнилось правление, дым стоял коромыслом, а сейчас глохли комнаты, горе леденило каждое сердце…
Громыка чувствовал, как давящим комом подступала к горлу обида. Житное стояло лето. Ведрено. Только бы косить сено, и уже звенела спелым колосом рожь, и вот тебе — война… Он покачал головой, вздохнул и опять склонился в задумчивости, будто никого не хотел видеть, и прятал от других горечью затуманенные глаза.
— Да-а… накрыла нас беда, — но выдержал тишины старый Янка Корж, лишь на этот раз в такую рань пришедший в контору. — Чуете, грохает! Как нечистые духи на колеснице скачут. Чего доброго, и в ворота постучатся.
— Куда? — насторожась, покосился на него Громыка.