Вторжение

— Дай–то бог, чтоб принесла племенного. И я‑то порадуюсь, — участливо поддакнул Игнат и посмотрел вдаль, на зубчатую гряду артельного сада, за которым мысленно видел камышистую, в тихой ряби реку. — Духмень–то, сваток, просто зажариться можно — как гусь в печке. Без реки сейчас пропащее дело… — Игнат поглядел на свата, весело подмигнул: — Пойдем, а? Сделаем заходика два и столько рыбищи выволокем… Захарий увивался вокруг меня, напрашивался пойти, да все же, думаю, сват роднее…
— Брось ты с этим одноглазым путаться, уведет он тебя не теми путями! — озлился Митяй, втайне ревнуя свата к Захарию, и с решимостью добавил: — Пойдем. А не взять ли нам кого в помощники?
— Да вон моя егоза у тебя в садике, — ответил Игнат и отыскал глазами дочь, которая собирала в траве падалицу. — Вера, а Верочка… Поди сюда.
— Чего?
— На речку с нами пойдешь, рыбу ловить?
— С удовольствием, папаня, — отозвалась дочка и радостно, перепрыгивая через крапиву, побежала в избу, чтобы высыпать из подола яблоки.
— Ведро захвати, — попросил Митяй и оглянулся на свата. — А может, два взять?
— Надо бы два, — с озабоченным видом проговорил Игнат, в душе, однако, сомневаясь, наберется ли столько рыбы, и осторожно возразил: — Да уж ладно, пущай одно возьмет… Тяжело ей будет с двумя–то.
…Через лог, который пролегал между двумя артельными садами, они прошли шибкой рысцой и очутились на низком пойменном лугу, подошли к бредню — его Игнат заранее вынес сюда, заштопал кое–где порванные ячейки и повесил сушить.
— Бреденек–то пожил свое! — заметил Митяй и усмехнулся не то с укоризной, не то с почтением.
На это Игнат ничего не ответил.
Вода в пологих берегах мирно дремала. Местами река была настолько узкой, что кусты ольхи перекинулись друг к другу и стояли в обнимку, издавая неясный шепот листвой. Но, беря как бы начало от моста, вплоть до Игнатовых ветел, тщательно ухоженных им и приготовленных для новой крыши, река разлилась широко и вольно. Вода в этих местах, иссиня–чистая, отражала в своей стеклянной поверхности и голубизну неба, которое словно бы переломилось в ней, и стрельчатые лезвия камыша, и кряжистые ракиты под самым берегом. Там и тут гладь воды часто колебалась, расходились по ней ребристые круги, а возле ракит проворно мелькали, подпрыгивая в воздухе, серебристые рыбешки.
— Ишь как беснуется! Сама в ведро просится! — с напускным спокойствием старого рыбака проговорил Игнат и кивнул свату: — Ты давай вон с бережка заходи, а я — на середку…
— А может, мне во глубь пойти, сват? — напрашивался Митяй. Он уже успел запутаться в сплетениях нитей, но не подавал виду, выпрастывал ноги. Лицо его светилось в умилении и в хозяйски озабоченных глазах искрились озорные огоньки.
— Это же надо научиться плавать, чтоб на глубину идти, — ласково, стараясь не обидеть свата, говорил Игнат. — Нет, давай я сперва попробую, а потом, ежели охота, в ты…
— Ишь ведь в жизни–то оно как! — чувствуя прямо–таки почтительную любовь к себе свата, отвечал Митяй. — Только, кажись, и порослей ты меня да и плавать бросок, а не залезай дюже глубоко… Особливо вон туда, где омут крутит… А я уж от бережка потяну. Тоже умеючи надоть!
Они зашли в теплую воду и, стараясь очистить место, поросшее кувшинками, потянули бредень. Игнат как зашел в воду, взыграла в нем прежняя рыбацкая страсть, и он смело пошел, не боясь поранить ноги об острые камни, о подводные коренья, — пошел широким, загребающим шагом.
— Да ты потише маленько, сваток, — умолял Митяй, сразу поотстав от него. — Рыба, она, особливо крупная, спать любит в жару… Вот ее и сонную–то!..
— Возьмем! Какая… встренится!.. Знамо… — цедил Игнат, зайдя по горло и захлебываясь водой. Немного погодя нащупал ногами более твердое место, вышел на отмель и увидел, как сват, пытаясь поравняться с ним, скользит бреднем поверх кувшинок.
— Ну что это такое? Ну как можно? — щунял Игнат, делая громадный круг, и забегал наперед все быстрее. — Бредень–то ниже держи! Ниже! Вся рыба уйдет, понимаешь…
— Я же отстаю, сваток!..
 
— Куда тебе гнаться? Кол ставь! Во дно его, во дно! — кричал исступленно Игнат, и Митяй понял его, замер на месте, ожидая, пока сват не замкнет своим крылом свободный выход из бредня. Наконец оба крыла почти сомкнулись, и они яростно, не обращая внимания на колючки, потащили бредень на берег.
— Живей! — торопил Игнат.
Когда вытянули бредень на мало–мальски сухое место, Митяй сиганул к самой мотне, где, как ему почудилось, мотала хвостом огромная рыбина. Поскользнулся о жирную склизь бодяги, развалился плашмя, но все же руками дотянулся до мотни, вцепился в нее неистово. Мотня была полна тины, и Митяй, не отпуская рук, стал проворно ощупывать ее пальцами. Ничто не шевелилось. "Ага, притворилась", — смекнул Митяй и полез одной рукой внутрь мотни. Что–то щелкнуло, вроде щука зубами. На миг испугался, разгреб тину, и оттуда, из мотни, неожиданно выпрыгнула крупная лягушка. Словно бы почувствовала, что наконец–то вырвалась на свободу, присела на берегу, раза два осклизло пискнула и выпучила на него изумрудные глаза.
— Поймали кого, папаня? — стрекозой подлетела и, ища глазенками улов, спросила Вера.
— Ай, иди ты! Не суйся в мущинское дело! — осерчал Митяй.
— Да я ж тебе говорил, ниже надо, — укорял Игнат. — Весь улов ушел обратно. По твоей–то вине!..
— Ну чего ты взъелся на меня, сват? — чаще обычного моргая глазами, ответил Митяй. — Поправимо! В наших руках все!..
— Знамо, на второй заход пойдем, — проговорил Игнат и присел на корточки возле бредня, поспешно распутал и выкинул из него всякую нечисть. Потом вдвоем они взялись за шесты, разошлись на берегу в противоположные стороны, натянули бредень и раза два встряхнули его.
Пошли на другой заход. Как назло, и он был не совсем удачным. Хотя на этот раз Митяй строжайше слушался свата, видавшего виды в рыболовецких делах, все равно поймали только трех плотвичек и штук семь ершей. Их Митяй вытащил со своего крыла, прямо из илистого месива. По сему догадливо определил Игнат, как старательно сваток тянул бредень по днищу.
— Гляжу, проводку освоил, теперь рыба пойдет.
— И на кой ляд ты меня потревожил? — упавшим голосом буркнул Митяй.
— Ну, сваток, тебе да и самому себе, понятно, желаю добра, — с подходцем, успокоительно заворковал Игнат. — А и то скажу… Бывало, выйдем в открытое плаванье… Не такие страхи! Море ревет, того и гляди ко дну пойдешь, а терпишь. И привозили. На весь Инкерман свежей скумбрии да кефали.
— Таких рыб в наших заводях отродясь не водилось.
— Зато эти самые заводи линьком полны. Вон глянь! — показал рукой на середину реки Игнат. Действительно там, словно бы выставив напоказ плавники, стаей гуляли лини. Митяй как увидел, так и замер от удивления.
— Вот бы их, а? Да как бы их подцепить?
— Сумеем, конечно. Еще разок гребнем и всех линей вытянем, убежденно проговорил Игнат. — Только условимся: не перечить друг другу и без всяких там жалоб… Лезть так лезть в воду! Я согласен тебя пустить на середку…
— Ежели бы я поперву… А теперь–то уж не знаю, как и быть, сбивчиво промямлил Митяй и поежился от озноба в своих мокрых, плотно облегающих ноги подштанниках.
— Ладно уж, мне не привыкать, — с напускным равнодушием ответил Игнат, хотя внутренне его так и подмывало снова оказаться на самой глубине.
Теперь избрали самый широкий затон, где все время сновали лини. Порешили окружить их бреднем, поджать к самому берегу, в камыш.
Игнат, снова сходя с берега, даже мысленно перекрестился, хотя и не был набожным, прошептал что–то себе под нос и полез в воду.
Шли они по реке вразвалку, заводили бредень не торопясь, словно бы играючи, хотя каждый был крепко убежден в отличнейшем улове. Да и лини вон гуляют на одном месте преспокойно, никого не пугаясь.
— Мы сейчас с тобой, сваток, — заговорил Митяй. — Послушай меня… Я возьму у бабки пяток яичек, и сготовим мы такую рыбную жарянку — одно объедение. Верно, а?