Вторжение

Отпуская их, Иван Мартынович строго–настрого предупредил, чтобы не лезли на рожон, — лучше с пустыми руками вернуться, чем головы сложить.
Около часа Костров и Бусыгин пробирались через лесные заросли, потом шли торфяным болотом. Тихо, ни одной живой души вокруг, только в одном месте вспугнули зайца, и он, кувыркаясь, исчез в нескошенной ржи. Вблизи не обнаружили никаких строений, пришлось возвращаться назад. Опять шли через болото. Оно было мягкое, зыбкое, ноги по колено скрывались мхом. Мох был сплошь усыпан сизовато–лиловыми ягодами голубики. Алексей жадно набросился на кисло–сладкие ягоды, ел их горстями.
— Да хватит! Нас небось ждут, — тянул его Бусыгин, а сам то и дело наклонялся и рвал голубику.
У самого леса на давно нехоженой, заросшей шиповником тропе они увидели двух путников. Подошли к ним смело, потому что приняли их за крестьян: впереди шел, опираясь на посох, пожилой мужчина, бородатый, с ввалившимися щеками, а сзади, видимо, был его сын — молодой, с румянцем на одутловатом лице и гривой темных волос.
— Куда путь держите, папаша? — спросил Костров.
— Бредем куда глаза глядят, — ответил пожилой.
Говорил он каким–то подстроенным голосом. Это насторожило Кострова, и он переспросил:
— Ну–ну, куда же вы бредете?
— К своим. На соединение…
— Почему же раньше не ушли? Колебались? — не отступал Костров и кивнул на парня. — А этот почему не в армии? Избежал призыва? А ну–ка, документы есть какие?
— Довольно нас пытать! — перебил бородач и властным начальственным тоном заметил: — Молод еще командовать. Драпаете вот, а за вас страдай!..
— Кому сказано — документы! — потребовал Костров и угрожающе притронулся к висевшему на груди автомату.
— Адъютант, — вдруг позвал бородач.
Парень нагнулся, долго рылся в подкладке поношенного пальто и протянул ему обернутые тряпицей документы.
— Ну-с, покажите, а что вас удостоверяет? — наигранным тоном спросил бородач.
Костров тотчас вынул из кармана гимнастерки книжку, и бородач, надев очки, тщательно проглядел каждый листок и тут же заметил:
— Вот вы где мне повстречались! Войска Гнездилова. Как же, знаю.
— Покажите документы, — не отступал Костров, поняв по разговору, что бородач вовсе не крестьянин.
— Прошу! — И тот, не выпуская из рук удостоверения, поднес к лицу Кострова развернутую книжечку. На левой ее стороне была аккуратно наклеена фотокарточка генерала. Алексей взглянул на бородача и стал припоминать, где он видел его, только без бороды. Спрятав удостоверение личности, генерал принял важную позу, видимо, был убежден, что сбавил пыл сержанта и его спутника. Но Костров был непримирим, документ словно не возымел на него никакого действия, и он кивнул Бусыгину: видишь, мол, какие птицы. А мы хотели их взять. А бородачу сказал:
— Так вы, значит, тот самый… что на плацу строевому шагу нас учили? Ну и вырядились! И куда же вы теперь держите путь?
— Перестаньте болтать! Я вам не прохожий какой–нибудь, а генерал Ломов, и будьте любезны слушаться…
— Слушаю. Чего же вы от меня хотите?
— В каком состоянии ваша дивизия?
Костров усмехнулся:
— Правильнее было бы мне спросить об этом. Вам–то виднее!
Генерал побагровел.
Оглядев его с головы до ног, Костров вдруг переменился в лице, побледнел.
— Вот что, товарищ Ломов, бросьте эти замашки. Прежде чем снова командовать нами, снимите–ка лапти. Наденьте военный мундир. Стыдно, товарищ генерал… — Голос Кострова осекся, так как сзади на пятку наступал ему Бусыгин.
— Да брось ты! — обернулся Алексей к товарищу и опять пронзил путников отчужденным взглядом. — А то, видите ли, войска растеряли… На произвол судьбы бросили, а сами облачились в это рядно…
Где–то в лесу послышался ружейный выстрел. В ответ ему — очередь из автомата. Генерал оглянулся, поежился. Но Алексей Костров как ни в чем не бывало спокойно стоял на солнечной, лишь по обочине затемненной осинником тропе.
— Да, довоевались, товарищ генерал. Что и говорить… Чего доброго, так и до Урала пойдете… Обувь–то дармовая… Гляди, Бусыгин, небось давно не видел лаптей.
 
— Прекратите язык чесать! Вы еще за это ответите! — пригрозил адъютант.
— За что? — Костров покосил глазами. — Уж не за тебя ли? Нет, дудки! Выйдем–то вместе, а там посмотрим, кто будет нести ответственность.
— Нечего с ним разговаривать! — едва сдерживая гнев, оборвал Ломов. В душе он откровенно побаивался вот этих ожесточившихся бойцов, от которых теперь всякого можно ожидать. И, поняв его состояние, Бусыгин вежливо сказал:
— Извините, товарищ генерал. Нас просто обида заела… Пойдемте вместе.
— Без вас дорогу найдем. Пошли, Варьяш. — Генерал повернулся и, опираясь на посох, побрел вместе с адъютантом краем леса, чмокая лаптями по грязи.
  
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
 
Поначалу до темна в глазах донимал голод. Пожалуй, не страх перед врагом, который загнал тебя в лесную глухомань, сбил на волчьи тропы, на гиблое болото, а сам где–то рядом, и властвует, и движется на всех парах по занятой территории… И не бездорожье, выматывающее последние силы, нет, это не столь страшно, а страшно то, что сразу наваливается на человека мучительное, удушливое ощущение голода. Оно туманит и притупляет мысль, высасывает из тела последнюю энергию, последние соки жизни…
Канули пятые сутки, как отряд попал в окружение, а у бойцов кончились жалкие запасы провизии. Теперь на спинах болтались, точно в насмешку, пустые, сморщенные вещевые мешки, и кто–то через силу, задыхаясь от злости, сказал:
— Убери эту мошну! Чего дразнишь?
— Какую мошну, ты что — рехнулся?
— Убери с глаз долой! — повторил тот и, не дожидаясь, сам сдернул со спины товарища обвислый вещевой мешок.
Но упрятав мешки, чтобы они не напоминали о хлебе, разве можно одолеть голод? В ближние деревни, в избы, что торчат шапками соломенных крыш, днем войти нельзя. Опасно. Одеты по всей форме, в пилотках со звездочками. Сразу выдашь себя. А что же прикажете делать? Как унять голод? Переодеться? Набрать в опустевших избах или выпросить у крестьян старье — стоптанные валенки, изодранные ботинки, надеть рыжие армяки, а если и этого не найдется — облачиться в тряпье, в лохмотья, подвязать лапти? Но как могли такое напялить на себя они — бойцы! Снять форму значит лишиться чести воина, значит перестать быть бойцом. Но тогда можно докатиться и до худшего — разойтись по дальним от дороги деревням, отсидеться, переждать, пока минует опасность. Но… чем это пахнет? Это же измена. Выходит, фронт оставить открытым, а самому отсидеться в затишке, спасая свою шкуру? Кто же будет защищать родную землю, кому ляжет на плечи тяжесть борьбы? Другим? А кто они, другие? Достаточно ли там, под Москвой, сил, чтобы удержать наглого врага?
— Нет, товарищи, — заговорил Гребенников так, чтобы слышали все. Этот позор мы не примем на себя. И если кому кажется, что он может таким образом уйти от смерти, то пусть попомнит: смерть не минует его…
Слова комиссара звучали как заклинание. Их приняли молча. Брели дальше медленно, гуськом, стараясь попасть след в след. Так идти легче. В ногу ведущего, в ногу товарища. А ощущение голода не унималось. И в голове пусто, даже пропадает память, и решительно ни о чем не думается, только о корке черствого хлеба…
— Братцы, а у меня лук есть! — неожиданно воскликнул Костров.
К нему устремили голодные глаза и долго чего–то ждали; казалось, никто не поверил или не понял, о чем он говорит.
— Лук у меня, ребята! — повторил Костров, держа на ладонях небольшие головки в оранжевом оперении.
Кто–то глотнул воздух и через силу спросил:
— Где ж ты раздобыл?
— А на огороде. В разведку ходили, накопал…
Головок оказалось мало — только четыре. Их тщательно порезали на одинаковые кусочки и разделили поровну. Лук был горький, острый запах бил в нос, по ели жадно, казалось, не было слаще этой крохотной, сочной дольки!