Когда я закрываю глаза
Я обнаружила, что Сэм еще здесь. Я желала ухватиться за последнюю искру надежды, которая тлела во мне…
– Сэм, тебе лучше уйти, – несмотря на всю строгость и решительность, с которыми папа произнес эти слова, он был спокоен.
Я хотела воспротивиться, хотела громко закричать: «Нет! Он пока не может уйти».
Только благодаря Сэму я еще не сошла с ума.
Я умоляюще посмотрела на Сэма, но на его лице не дрогнул ни один мускул. Он не пошевелился, не выполнил просьбу папы – хотя это была не просьба. Пока что. Нет, Сэм молча глядел на меня, и кажется, будто в этом молчании заключено множество слов.
Я задержала дыхание. И не выдыхала, пока не услышала ответ Сэма, который спас меня от удушья.
– Хорошо, – прошептал Сэм.
Он обращался не к папе.
4
Сэм
Fleurie – Hurts Like HellЧувствуя подкатывающую тошноту, я схватил со столика куртку и быстро вышел из палаты. Оказавшись в коридоре, я с глубоким вздохом сполз по шершавой стене.
Я в больнице. У Норы.
Издав сухой смешок, я потряс головой. Невероятно.
Я понятия не имел, почему пришел. Понятия не имел, почему сказал Норе, что помогу. Неважно, с чем.
Возможно, меня привели сюда потрясение, вызванное звонком отца Норы, и любопытство.
Может статься, я здесь из-за прошлого, которое давно пытаюсь позабыть, потому что мысли о нем причиняют боль. Мы с Норой жили в разных мирах. Она где-то существовала, но больше не имела отношения к моей жизни. Так было много лет.
Но этот день все изменил. А именно тот миг, когда я согласился приехать и навестить Нору. Я собирался быть серьезным и непоколебимым, но стоило мне переступить порог ее палаты, как вся моя решимость пошатнулась. Больше всего на свете я желал пуститься наутек.
Несколько спутанных прядей вокруг бледного лица, испещренного царапинами и порезами, которые почти зажили. Нора беспокойно шевелила пальцами, руки у нее все в ушибах и синяках, глаза налиты кровью. Проклятье, выглядела она паршиво. И все же… И все же это Нора. Девчонка, с которой мы вместе росли. Девчонка, напевавшая ту мелодию.
При виде Норы на больничной койке в глубине души зародилась вера, что Нора вернулась. Вера… совсем слабая.
Неважно, что мною двигало, жалость или надежда. Я согласился помочь Норе, и теперь оставалось только молиться, чтобы все побыстрее закончилось, а мы вернулись к прежней жизни. Нора к своей, я к своей. Нас больше ничего не связывает и вместе не держит. Слишком многое произошло.
Почему-то чувствуя себя очень вымотанным, я со вздохом надел куртку, обмотал шею шарфом. На улице холодно. К счастью, дождя или снега нет, иначе ехать на скутере было бы совсем неприятно. Проклятый ветер дул со всех сторон. Шлем с перчатками я забыл в палате Норы. Попросить родителей забрать меня отсюда? Нет, этот вариант никуда не годился. Они стали бы приставать с вопросами о Норе, а я не хотел на них отвечать. Не уверен, что мог на них ответить. В последний раз мы с Норой разговаривали в восьмом классе. Общались мы все реже. Намного реже. О том, что случилось позже, я предпочел бы просто забыть. После этого я перестал считать Нору другом. Она стала той, кто портил мне жизнь. Кто смотрел, как ее портят…
Я невольно бросил взгляд на левое запястье, хотя сквозь ткань толстовки ничего было не видно.
Словами не передать, как я ненавидел больницы. Ненавидел мелодию, которую напевала Нора.
Школе срочно нужно потратиться на новые шкафчики. Каждый раз, открывая шкафчик, я боялся, что дверца вот-вот отвалится: и утром, когда доставал учебники, и в обед, когда клал их обратно.
Прозвенел звонок, первая перемена закончилась. Я положил в шкафчик толстый учебник по математике и вытащил нотный лист, чтобы тот не помялся. Другие ученики, смеясь и болтая, проходили или пробегали мимо, а я смотрел на ноты, которые уже успел нацарапать. Это лишь первый набросок. Уже много лет это лишь…
Смех за спиной стал громче. Я собирался положить нотный лист обратно в шкафчик, но тут кто-то вырвал его у меня из рук.
– Что это тут у нас? Типа песню пишешь? – осведомился Йонас так громко, что его услышала, наверное, вся школа.
Щеки у меня вспыхнули. Я очень разозлился.
Нора стояла за Йонасом. Рядом – Тим с Эллой, Кай и кто-то еще. Все они смотрели на меня свысока, только Нора уклонялась от моего взгляда.
Как мне хотелось поговорить с ней! Мы не общались уже много недель, и я не совсем понимал, почему Нора меня избегала. И что вообще происходило. Ее интересовали Йонас и его компания, но… она правда хотела стать одной из них? Всегда хотела? И значит, нам в одночасье стало нечего сказать друг другу?
– Песня для… Норы? – с наигранным удивлением приподнял брови Йонас.
– Отдай, – процедил сквозь зубы я, силясь забрать нотный лист, но Йонас со смехом подбросил его в воздух.
– Покажи-ка, – подхватив лист, Кай принялся потешаться надо мной вместе со всеми. Только Нора молчала.
Это не ее песня, а наша. Наша мелодия, которую я постоянно наигрывал на гитаре. Особенно когда Норе было плохо. Много лет я бился над мелодией, задумав превратить ее в песню, но это оказалось непростой задачкой. Из-за придурков, теперь потешавшихся над моими трудами, легче не становилось.
– Милота какая, малыш Сэмюэль запал на Нору? – пропищала Элла, и я снова попытался перехватить нотный лист, но безуспешно. Йонас выше и сильнее.
Вдруг раздался громкий хруст, треск, и я замер. Йонас рвал бумагу, рвал ноты, а также воспоминания, связанные с ними, все те мысли, которые я в них вложил. Я услышал прерывистый вздох. Нора. Я знал это так же твердо, как если бы вздохнул сам.
Йонас швырнул ошметки бумаги мне в грудь, и я рефлекторно их подхватил.
– Идиот, отцепись уже от Норы. И купи себе что-нибудь полезное, ходячий мешок для старья, – выплюнул Йонас, смерив меня таким взглядом, будто я был лишь грязью на его дорогих «Найках».
И тут Кай указал на дверцу моего шкафчика: там висели две полароидные фотографии. Их сделала Нора. Мы вместе улыбались в камеру.
– Какой же ты фрик, Рабе, – хмыкнул Кай.
Элла захихикала еще громче, и Тим тоже присоединился.
Второй звонок.
– Сталкер, – прошипел Йонас, срывая фотографии.
Я – не сталкер. Я – друг Норы. Я с удовольствием бросил бы это ему в лицо, но слова застряли в горле.
Нора стояла рядом.
Нора была здесь, но молчала.
Дверь справа от меня вдруг открылась, спугнув воспоминание. Я поспешно спрятал левую руку.
Леонард Фрей. Один, без младшей дочери, которая похожа на него куда больше, чем Нора. Лишь глаза у них одинаковые, зеленые.
– Немало времени прошло, – произнес он.
Я сдержанно кивнул.
Замечание явно лишнее. И дело не только в том, что теперь я мог смотреть в глаза отцу Норы, не запрокидывая голову. Лео и Анна мне всегда нравились, они были отличными родителями и людьми. Возможно, они и сейчас такие. Я знал их столько, сколько себя помнил. С тех пор как мы с Норой пошли в детский сад. Наши родители хорошо дружили, во всяком случае, пока мы с Норой были вместе. А вот потом общение уменьшилось и постепенно сошло на нет. Мама с папой усердно работали. Возможно, они не столь умные и популярные, сколь другие родители, но я все равно их люблю. Родители Норы мало от них отличались – и раньше мы оба были такими же.
– Послушай. – Он со вздохом потер небритый подбородок. – Понятия не имею, почему Нора захотела тебя увидеть, но я рад, что ты пришел. Сам не могу сказать, почему, но я… Знаю, вы не особенно дружите, и все же думаю, это многое значит для Норы.
Я с трудом сдержался, чтобы не рассмеяться. «Не особенно дружите». Да мы вообще больше не друзья.