Когда я закрываю глаза
Не хочу это знать. Это слишком, слишком, слишком.
Я не хотела думать и переживать все случившееся снова. Надеялась, что воспоминания об этом никогда не обрушатся на меня. Боли в ногах, плечах, голове вполне достаточно. Боли, пульсировавшей за ребрами, и снаружи, и внутри груди.
Бум-бум, бум-бум, бум-бум.
Этой боли хватит, другой мне не нужно. Не нужно!
С губ сорвался тихий всхлип – он будто разорвал меня пополам и соединил снова, – но я подавила его в зародыше. Проглотила и спрятала.
Я быстро смахнула незаметно покатившуюся по щеке слезу. Затем будто на автомате убрала прядь, упавшую на лоб.
Взгляд незнакомца я чувствовала очень отчетливо. Возможно, я была чересчур резкой или недоверчивой. Надеюсь, что он отнесся к этому с пониманием.
Я почти все забыла, но авария оставила неизгладимый след, вонзила когти в мой мир. Этого знания достаточно. Мне не нужно помнить леденящие кровь чувства, которые я испытывала той ночью, я могу их представить.
– Если у тебя возникнут вопросы или что-нибудь случится, свяжись, пожалуйста, со мной или моей коллегой. У твоих родителей есть наши визитки, – перевел тему полицейский, чему я никак не препятствовала.
Он встал, отнес стул на место, взялся широкой ладонью за ручку двери, и тут я остановила его:
– У Тима теперь проблемы?
Полицейский нерешительно обернулся:
– Против него возбуждено уголовное дело. Авария серьезная, поэтому штрафом и несколькими допросами дело не обойдется. Разбирательство займет несколько недель, а затем Тима лишат водительских прав. Доброго дня, Нора.
– До свидания, – прошептала я в оцепенении.
Слова полицейского эхом отдавались в голове и никак не затихали.
Как такое могло произойти? Как мы это допустили?
Я опустила голову на подушку. Кажется, мне тяжело даже просто находиться в сознании, тело очень устало.
Возможно, надо дать всем больше времени. Больше времени, чтобы исцелиться. Больше времени, чтобы измениться. Стать лучше. Однако это очень нелегко.
Родители и доктор в один голос твердили, мол, у моих друзей все в порядке, но по правде это не так. На Тима завели дело.
Они злы на меня? У Тима будут неприятности из-за меня и моих травм? Поэтому они не общаются со мной? Или есть что-то еще, о чем я пока не знаю?
Я поинтересовалась бы у друзей, но мой телефон разбился. Попросить у родителей их мобильные, чтобы позвонить Элле, Тиму или Йонасу? Не думаю, что могу это сделать. После всего произошедшего – нет.
6
Нора
Demi Lovato – Smoke & MirrorsВот и настал этот день. Меня выписали.
Разумеется, перед этим врачи не по одному разу проверили мои данные, но, видимо, все было в полном порядке. Во всяком случае, с бумагами.
Мне строго-настрого наказали следить за своим состоянием, передвигаться медленно и беречься. Меня все устраивало, потому что, как ни прискорбно это признавать, я по-прежнему ощущала в теле отголоски той аварии.
Родители с врачом не преувеличивали, говоря, что она была тяжелой.
После общения с полицейским мне даже слышать не хотелось о событиях той ночи, однако прошло несколько дней, а я никак не могла выбросить их из головы. Как-то раз я попросила родителей рассказать мне о случившемся. Не подробно, лишь в общих чертах. И папа принес заметку из «Газеты Шаумбурга», на случай, если я захочу взглянуть. Сказал, мол, на фотографиях там только машина, меня и друзей нет, а сама статья написана сухо.
В общем-то, мое отношение к аварии никак не изменилось. Я по-прежнему не горела желанием в деталях представлять, что тогда произошло. И все же одно дело услышать об этом от незнакомца, и другое – приняв осознанное решение, спросить у родных или прочитать статью в газете. Однажды мне все равно придется разобраться со случившимся.
Кивнув папе, я лишь пробежала статью глазами.
Машину Тима не узнать. Просто смятая груда металлолома, лежащая на боку в канаве. Эксперты полагали, что машина перевернулась дважды. По лобовому стеклу сразу ясно, какой силы был удар, выбросивший меня из машины. По заключению полицейских, был гололед, водитель сел за руль в нетрезвом состоянии. Машина ехала со скоростью 50 км/ч, что является превышением, столкнулась со взрослым оленем, затем заскользила на дороге и упала в канаву.
Я ничего не помнила… Сама была слишком пьяна.
Эта фотография. Этот текст. Я будто читала историю про кого-то другого. Да, история жуткая, однако… страха, испытанного мной, она не вызывала. У меня не возникло никаких образов, никаких чувств. Никакого ужаса. О нас с друзьями в статье говорилось мало, и за это я автору очень благодарна.
Почему Тим ехал так быстро? Почему, напившись, он сел за руль? Почему мы это допустили? Почему я не пристегнулась?
Эти вопросы терзали меня с самого разговора с полицейским. Я прочитала статью, и мы с родителями все обсудили.
Они злились на моих друзей, не понимали, почему мы вели себя так беспечно. Возможно, поэтому мама с папой всегда уходили от ответа, когда я спрашивала об Элле, Йонасе и других.
Все иногда ошибаются. Однако ни для кого не секрет, что подобные ошибки совершать нельзя…
Я со вздохом зачесала волосы назад и попыталась заплести хлипкую косичку. Кончики ломкие, корни немного жирные. Самой противно, однако я побаивалась мыть голову, как обычно. Все думала о проплешине на затылке. Там еще несколько дней назад кости черепа фиксировали зажимы.
Я старалась об этом не вспоминать.
Где-то через неделю мне разрешат пойти в школу, но лишь с условием, что постлечебный осмотр у доктора Баха пройдет успешно. Доктор Бах – нейрохирург с частной практикой, живший по соседству. К нему меня направил доктор Альварес. Если на этом контрольном осмотре не выявят ухудшений или других отклонений, путь в школу будет открыт. А вот спорт мне противопоказан.
Замечательно. Скоро все вернется на круги своя.
Я радовалась, что поеду домой. Там нет всей этой белизны, незнакомых звуков и мигавших по ночам ламп.
Наконец я по-настоящему пришла в себя. Боль утихла, но лекарства еще приходилось пить. Позавчера я впервые встала без чьей-либо помощи: до этого или ноги подкашивались, или кровообращение играло со мной злую шутку. А знаете, что самое лучшее? Мне не нужна реабилитация. Тело функционировало. Со мной все хорошо.
Мне уже объяснили, что легкая амнезия может присутствовать, это совершенно нормально. Поэтому я не стала беспокоиться, когда томатный суп, который мне принесли, на вкус оказался просто отвратительным. Маму это очень удивило: «Ты ведь обожаешь томатный суп».
Еще меня воротило от рисовых хлебцев, которые довольный собой папа принес тайком. Я проглотила два и с улыбкой поблагодарила. Папа ведь был уверен, что делает мне приятное.
Я помнила суп и хлебцы. Помнила, что ела их много раз. По словам родителей, эта еда мне нравилась. Неужели авария повлияла на вкусовые предпочтения? Наверное, потом все снова стабилизируется. Наверное, мне просто нужно время – так утверждали врачи, и я успокаивала себя этим, но в глубине души совсем не верила в такое развитие событий. Оно казалось неправильным и ошибочным, хотя я понятия не имела, почему. Это глухое чувство как тень, притаивавшаяся в дальних углах переулка, как легкие мурашки, бегущие по шее.
– Ты готова? Лу ждет не дождется, когда старшая сестра вернется домой. Мама, наверное, вся на нервах – варит-жарит. Кухня напоминает поле брани.
Мама готовит, когда хочет поразмыслить. По ее словам, так думается легче. Или она убирается – выпускает пар. А папа в подобных случаях просто много разговаривает.
Папа терпеливо ждал, держа в руках дорожную сумку, которую собрала и привезла сюда моя мама. Она хотела, чтобы у меня были какие-то вещи и я чувствовала себя комфортно. Я представляла, что, выписавшись, пулей вылечу из палаты, из больницы, и никакие силы меня не удержат. На деле все оказалось иначе. Я окинула взглядом помещение, в котором провела много дней – чаще всего во сне или слушая аудиокниги. Палата стала чем-то вроде остановки. Сравним ее с комнатой ожидания в аэропорту. Часть пути пройдена, и это воспринималось очень отчетливо.