Мы вдвоем

Амос настаивал, чтобы Йонатан вернулся к электрогитаре, которую забросил в начале первого года в ешиве, потому что хотел целиком погрузиться в учебу. «Она вернет тебе дух, освободит тебя, — говорил Амос. — Музыка — вероятно, единственное лекарство от одиночества, и, в отличие от обычных лекарств, польза от нее не уменьшается по мере употребления», — проблеснуло в его словах озорство.
И Йонатан вернулся к гитаре, полный опасений, что та, обиженная на его непостоянство, оттолкнет его ищущие пальцы, и в одной из комнат ешивы начал закрываться с ней по пятницам после обеда. Он убеждался, что двери и окна закрыты, что все уехали на какую-нибудь пятничную экскурсию в пустыню, и бросался играть, позволяя себе ненадолго забыть Идо, Мику, папу, маму.
Официально Амос не был преподавателем в ешиве. Его называли просто Амос, без титула «рав», и даже не «реб Амос», и обращались на «ты». По утрам он работал в гончарной студии, которую устроил у въезда в большой кратер — делал большие котлы из красной глины и продавал немногочисленным туристам, которые, прослышав о необычных его работах, заходили к нему по пути к кратеру и не пугались запрошенных цен. После обеда учился один, много читал, гулял с детьми («Когда я с ними, меня осеняют самые глубокие просветления», — сказал он Йонатану, когда тот однажды несмело поинтересовался о такой сильной преданности детям), а по вечерам общался со студентами в ешиве.
Он беседовал только с учениками пятого класса, которые вскоре должны были покинуть ешиву и выйти в свет.
«Что-то в их страхе перед жизнью, которая вдруг стучится к ним в дверь, раскрывает их сознание, — не раз повторял он. — Только тогда они понимают, что никто им не сказал, а жизнь-то уже началась, колокола уже звонят. Они звонят по ним».
Привязывались к нему немногие, большинство же не понимали, чего он хочет, о каком поиске ведет речь и что за колокола — ведь в ешиве превыше всего была ученость и рассуждения, а все остальное считалось в некотором смысле праздностью, любительским подходом слабых, не умеющих сосредоточиться, серьезно заниматься и потому ищущих переживаний.
Они часто переписывались по электронной почте, почти каждый вечер, о болезни Идо, и Амос каждую неделю звонил и справлялся, и, бывало, Йонатан сбегал от мыслей о болезни Идо и проводил шабат у Амоса и его жены Атерет в Йоркеаме. После долгих молитв, для которых Амос непременно одевался в белое, они выходили к озеру, прогуливались между дымящимися мангалами, и Амос рассказывал ему об инструкторе йоги Иноне Фархи, который занимался у самого Айенгара, великого индийского йога из Пуны, а после бесконечных скитаний вернулся к иудаизму («Но в этом возвращении к иудаизму есть немало страха, — сказал Йонатан, нахмурившись. — Страха, что вся свобода исчезнет, затворится стенами несгибаемой религиозности, которой все известно заранее, и только человек, выросший среди этих стен, умеет не всегда воспринимать их всерьез, ступать между ними без постоянного страха») и основал палаточный лагерь «Адама»[111] для еврейского служения телом и душой в Мицпе-Рамоне.
В Йоркеаме Йонатан немного отдыхал от уныния, овладевшего домом Лехави, и оставался на исходе субботы ночевать у Амоса и Атерет, а наутро первым автобусом ехал в «Адама», упражнялся до заката и возвращался в Иерусалим. Однажды он подошел к йогу Инону и попросил с ним поговорить, и когда они вышли пройтись, Йонатан обратил внимание на его прямую осанку, на высокий лоб и седые пряди, уже начавшие пробираться в его черную, окладистую бороду. Йонатан рассказал ему об Идо и спросил, стоит ли тому заниматься йогой, на что Инон ответил — конечно, ведь даже если упражнения его не вылечат, они придадут его жизни совсем иное качество. Он посоветовал «Старый дом» в Мусраре. «Там есть прекрасная наставница, ей почти семьдесят, и она творит чудеса, не упустите возможность с ней познакомиться», — подытожил он с надеждой в голосе. Когда он говорил, Йонатан уловил в его тоне искру безумия и пожелал себе, чтобы его свеча не погасла, чтобы его вера не поблекла, чтобы он не рухнул, как многие из вернувшихся к вере, под общепринятыми нормами «что другие подумают».
 
Йонатан возил Идо на семейной машине в «Старый дом» у площади Сафра, оставлял его возле входа и пускался на поиски бесплатной стоянки, но в итоге неизменно отчаивался и, не скрывая отвращения, отдавал деньги охраннику при въезде на парковку. Идо ждал его под исполинским тутовником, и Йонатан помогал ему подняться по безжалостно высоким ступеням арабской постройки.
Учительница всегда начинала с упражнений «приветствия солнцу», после чего переходила к дыхательной гимнастике.
«Сейчас я выдыхаю в сторону болезни и говорю ей: ты можешь выйти, продолжай свой путь. — Ее голос медленно проносился по комнате, растворялся в направлении Шхемских ворот и трех башен на востоке: храма Вознесения, колокольни Августы Виктории и Еврейского университета, что виднелись сквозь большие окна. — А сейчас выдох с силой, все тело с эмпатией провожает выходящий воздух. Болезнь — это всего лишь просьбы о помощи нашего тела, нужно просто понимать эти просьбы, это настороженность, ищущая дружбы, стена, ждущая, когда в ней появится наше окно».
В начале практика давалась Идо с трудом, мешало обилие слов, нанизанных на нить «напрягись-расслабься-напрягись-расслабься». Но после нескольких занятий он пристрастился к упражнениям и начал в больнице и дома повторять дыхательные комплексы и несложные позы, учившие его покорять невозможное.
Йонатан не мог уснуть. Он говорил себе: спи, Йонатан, строго повторял: засыпай, но тем только отогнал сон. Он поднялся, осторожно вышел из спальни и включил свет, бойлер, обогреватель — все, что могло помочь ему избавиться от мрачного холода, до дрожи пробирающего его — и сел за кухонный стол писать черновик речи для памятного вечера Идо. Он не мог сосредоточиться — мешали картинки, мечущиеся в его голове. Вдруг сквозь них пробился уверенный, громкий голос Гейбла: «Ничто не помешает ему стать отцом, сегодня уже известно, что при химиотерапии такого рода опасность лишения фертильности очень низка, но я все же вам искренне советую: не рискуйте, заморозьте. Это быстрая процедура, которую многие теперь проходят, вам в самом деле нечего опасаться».
Йонатан вспомнил, что в тот, следующий за неожиданным визитом Ноа, вечер Анат и Эммануэль отправились домой к раву Гохлеру посоветоваться насчет заморозки семени Идо — нельзя ли здесь усмотреть пролития семени впустую. Хотя отец сам перерыл всевозможный материал и был убежден, что это разрешено, он придержал свое мнение при себе и послушно пошел к мара деатра[112], раву Гохлеру. Тот наморщил лоб, снял темно-синий пиджак, остался в одной белоснежной рубашке и произнес, что на первый взгляд кажется верным позволить, потому что это совсем не впустую, но нужно посоветоваться. Наутро повез их в иерусалимский район Баит-ва-Ган на консультацию к раву Лидеру, который считался главным ѓалахическим авторитетом в Иерусалиме по вопросам медицины и, в частности, фертильности, а также получил медицинское образование в Университете Нью-Йорка. Рав Лидер занялся вопросом основательно, приводил разные мнения, сам же с ними спорил, размахивал руками, и в итоге бурной дискуссии с самим собой, в ходе которой рассмотрел вопрос со всех возможных сторон, нашел, что можно принять смягченное решение, основанное на известном постановлении его великого тестя. Он заключил, что в данном случае нет пролития впустую, и разрыдался: «Что есть мы, что жизнь наша[113], откуда нам знать, почему Всевышний делает то, что делает, с таким юным и невинным мальчиком, который в жизни не пробовал греха на вкус. Жителей Ниневии он пощадил[114], почему не щадит этого милого ребенка? — сорвался он вдруг на крик, но быстро взял себя в руки и сдержанно, учтиво произнес: — Полного выздоровления, и поскорее. Надеюсь поплясать на свадьбе Идо. Не забудьте меня пригласить, — завершил с искоркой в глазах. — Хочу разделить вашу и его радость».