КГБ в 1991 году

Не сомневаясь, что его «затопают», как признавался он впоследствии, тем не менее, решил выступить с предложением по 6-й статье Конституции СССР. Этот эпизод из его партийно-милицейского прошлого стал для него, как сейчас бы сказали, «минутой славы».
— За все, что происходит, всю ответственность продолжает нести КПСС, — сказал он. — Мне кажется, отсюда надо взглянуть на корни борьбы за отмену статьи шестой. Статья сегодня мешает узаконить реально сложившуюся многопартийность. А мы упорно говорим: нет!..
Зал зашумел, загудел. Выступавший замолчал. Горбачев, ведший пленум, попросил Бакатина продолжать:
— Вы же свое мнение высказываете…
— Да, я высказываю свое мнение, — продолжил Бакатин. — И я считаю, что вопросы не в том, что надо отдавать кому-то политическую власть. Политическая партия, которая не стремится к власти, это — нонсенс, нелепость какая-то. Это не партия. Такого не бывает. Но надо все-таки увидеть, что эта статья и борьба ЦК за ее сохранение работают сегодня не на партию, а против партии. Дает лишние очки нашим политическим противникам. И партия должна была (может быть, здесь мы уже опоздали) давно выступить с такой инициативой — не нужна партии шестая статья! Мы потеряли время. Но все равно сегодня должны рассмотреть этот вопрос. Хуже будет, если его рассмотрит съезд.
Хуже будет.
Однако предложение Бакатина принято не было. Но уже через четыре месяца, в марте 1990 года, пленум ЦК все-таки согласился с отменой 6-й статьи Конституции.
«Партия проиграла», — бесстрастно констатировал в 1999 году Бакатин, тогда член ее высшего коллегиального органа.
Был в его биографии и случай, благодаря которому на министра обратил внимание Ельцин. Речь идет о знаменитом происшествии с Борисом Николаевичем в подмосковном дачном поселке в сентябре 1989 года.
В дневнике члена Политбюро В.И. Воротникова от 28 сентября 1989 года есть такая запись: «Информация Горбачева. В дачном поселке “Успенское” на пост милиции пришел Б.Н. Ельцин, около полуночи, весь мокрый. Согрели его, дали коньяку, вызвали дочь и зятя. Они приехали и увезли его. Б.Н. Ельцин просил не придавать этому факту огласку. Милиция сообщила в МВД. Надо разобраться».
По версии самого Ельцина, он ехал к старому свердловскому другу. «Недалеко от дома отпустил машину. Прошел несколько метров, вдруг сзади появилась другая машина. И… я оказался в реке. Вода была страшно холодная. Судорогой сводило ноги, я еле доплыл до берега, хотя до него несколько метров. От холода меня трясло».
Короче, он добрался до поста охраны и заявил, что это было покушение на его жизнь. Однако уже на другой день позвонил Бакатину и попросил не проводить расследования. Сказал, что отозвал устное заявление.
Поскольку поручение о проведении расследования исходило от Горбачева, Бакатин доложил ему следующее: «В соответствии с Вашим поручением по поводу распространившихся в Москве слухов о якобы имевшей место попытке нападения на депутата Верховного Совета т. Ельцина Б.Н. докладываю.
6 октября заместитель начальника следственного управления ГУВД Мособлисполкома т. Ануфриев А.Т., в производстве которого находится данное уголовное дело, в целях выяснения обстоятельств происшедшего разговаривал с Ельциным Б.Н. по телефону. Тов. Ельцин заявил: “Никакого нападения на меня не было. О том, что случилось, я никогда не заявлял и не сообщал и делать этого не собираюсь. Я и работники милиции не поняли друг друга, когда я вошел в сторожку. Никакого заявления писать не буду, т. к. не вижу в этом логики: не было нападения, следовательно, и нет необходимости письменно излагать то, чего не было на самом деле.
С учетом изложенных обстоятельств уголовное дело подлежит прекращению. Поводом для распространения слухов о якобы имевшем место нападении на т. Ельцина Б.Н. является его заявление, не нашедшее своего подтверждения».
Тем не менее Горбачев решил не скрывать информацию о происшедшем инциденте. О нем Бакатин рассказал на заседании Президиума и на сессии Верховного Совета СССР. Присутствовал и Ельцин.
 
По словам Бакатина, не найдено подтверждения того, что на Бориса Николаевича было совершено нападение («отпустил машину, шел пешком, его нагнали, надели мешок на голову и сбросили с моста в реку»). Ельцин, которого Горбачев попросил дать объяснение, сказал, что это была шутка: «Это моя частная жизнь. Претензий к МВД у меня нет. Никакого нападения не было. Никаких заявлений я не делал».
Подробностей того, что все-таки там произошло, от Бакатина не дождались. Ни перед выборами Ельцина на президентский пост, когда Бакатин тоже баллотировался в президенты, ни после того, как Ельцин освободил его от должности председателя КГБ.
В августе 1991 года Бакатин отказался входить в состав ГКЧП. Перед первым его заседанием 19 августа в 10 часов утра зашел к Янаеву, чтобы спросить, действительно ли Горбачев болен.
Экс-генпрокурор России В. Степанков приводит в своих воспоминаниях фрагмент из показаний Бакатина на допросе в качестве свидетеля после ареста членов ГКЧП:
«В разговоре Янаев был очень возбужден, курил, ходил по кабинету. Янаев объяснил, что его привезли ночью, два часа уговаривали и он вынужден был подписать документы. С президентом, какой выразился, “полный трибунал”. Когда спросил, как это понимать, он сказал, что президент в полной прострации, не отдает отчета своим действиям, страшно болен. Я еще раз сказал, что не верю этому, что лучше прекратить это безобразие, что я в этом участвовать не буду. Он просил меня остаться, не уходить. Но я ушел, написал заявление о своем отношении к созданию ГКЧП и передал его в тот же день через секретаря в приемную Янаева».
На заседании Конституционного суда России 12 октября 1992 года, будучи допрошенным в качестве свидетеля по «делу КПСС», сказал, что после августа 1991 года стал председателем КГБ «волею какой-то странной судьбы». Ему было поручено осуществить три задачи в этом ведомстве: дезинтеграцию, децентрализацию и деидеологизацию.
— Вы назвали события августа 1991 года авантюрой… Они не имели оснований на успех или по другой причине? — спросил судья Б.С. Эбзеев.
— Не имели оснований на успех, — ответил Бакатин.
— Вы разделяли или разделяете марксистско-ленинскую идеологию? — задал вопрос профессор В.С. Мартемьянов.
Бакатин:
— Я думаю, что могу не отвечать на этот вопрос.
В тот же день, 23 августа 1991 года, Горбачев, кроме Бакатина, произвел еще несколько назначений.
Рассказывает маршал авиации Е.И. Шапошников, назначенный министром обороны СССР:
— 23 августа меня пригласили в Кремль. К Горбачеву. Вхожу. Там, значит, вся «девятка», «9+1». Горбачев довольно сдержанно приказывает: доложите, что вы делали 19–21 августа. Коротко рассказал. «Мы так и думали, — говорит Горбачев. — Предлагаем вам пост министра обороны».
По словам Шапошникова, это было как снег на голову. В общем, немая сцена. Прошло несколько секунд.
— Горбачев повернулся к «девятке»: «Какое мнение?» Ельцин говорит: «Назначить министром!» Горбачев тут же пригласил Моисеева. Говорит: «Шапошников назначен министром обороны, вы поступаете в его распоряжение, должность начальника Генерального штаба передайте генералу Лобову». Моисеев сказал: «Михаил Сергеевич, я подлостей не совершал…» Но Горбачев тут же прекратил разговор. На другой день Моисеев подал рапорт об увольнении из вооруженных сил. Я подписал этот рапорт на имя президента, и президент его уволил…
В день, когда состоялось назначение, Шапошников получил звание маршала авиации (был генерал-полковником авиации) и вышел из КПСС (был членом ЦК КПСС).
Во время августовских событий Шапошников не поддержал ГКЧП, выступил на стороне Ельцина. Заявлял, что готов направить на Кремль эскадрилью бомбардировщиков, чтобы уничтожить засевших там гэкачепистов.
Начальник Генерального штаба генерал армии Михаил Алексеевич Моисеев тоже, как и Шебаршин, пробыл в должности и.о. министра обороны одни сутки. Тщетно пытался доказать Горбачеву, что не совершил никаких противоправных действий. Наоборот, успокаивал звонивших ему Руцкого, Лубенченко, что никакого штурма не будет.